Читаем Лидина гарь полностью

— «Звезды ясные, затемните свой светло-яркий свет, чтоб без вашего светушку не было ему ни ходу, ни проходу. А ты, единственный мой, любил бы меня от роду до веку, по всю мою жизнь, чтоб тосковал, горевал, плакал бы и рыдал». — Маша неожиданно смолкла и побежала глазами по строчкам, боясь, как бы невоздержанными словами вновь не обеспокоить Селивёрста.

— Ты что смолкла?!

Он открыл глаза и внимательно посмотрел на нее и только теперь неожиданно, словно ненароком догадался, на кого она похожа. «Как же я это сразу не понял, — подумал он. — Да ведь Наденька лицом с ней схожа. Экая напасть. Уж не чудится ли мне, не придумываю ли я в утешение себе. Нет, схожа она именно с Наденькой. И глаза, и взгляд тот же продолжительный и сосредоточенный. Она сидит тут рядом со мной». Он ладонью утер пот со лба и вновь припал к подушке.

— Читай, Наденька, все читай, не тревожься за меня, — и даже не заметил, что ошибся, столь близко на языке было это имя у него. А Маша виду не подала, что назвал он ее Наденькой, именем женщины ей незнакомой, и опять принялась читать:

— «Чтоб тосковал ты, горевал, — и продолжала чуть погромче и повыразительней, будто знакомые слова произносила, — плакал бы и рыдал, помнил бы меня по всяк день, по всяк час, по всяко время…»

Она увлеклась, дыхание ее стало порывистей, голос возвышенно задрожал, и слова полились как в песне. Селивёрст почувствовал, что по-девичьи трепетное волнение Маши передалось ему и страстью возвышенной колыхнуло в нем воспоминания. Явственно открылись перед ним майский день и раннее утро, озарившее его сознание мягким светом юности. «Тогда все и началось, — подумал он. — Тогда…» И припомнилось ему время давнее, и совсем давний день… В то утро он развел костер во дворе дома, где жил много лет с теткой — сестрой матери, повесил над огнем котел со смолой и принялся шпаклевать лодку. Смастерили они ее с Егорушкой еще зимой, и стояла она на поветях, поджидая весеннего погожего дня.

А накануне вечером вынесли они лодку во двор, опрокинули вверх дном на балки, собираясь в ближайшие дни сделать шпаклевку. Но ему что-то не спалось, и он решил заняться лодкой. Селивёрст и сам не знал, откуда у него это беспокойство, то ли от белых ночей, то ли ему и впрямь хотелось поскорее покончить с лодкой, то ли по работе руки горели, то ли запах разогретой смолы, всегда слегка пьянившей его, будоражил нетерпеливо.

«Кто его знает?» — думал он, ловко и сноровисто подбивая паклю по шву. Ему и самому нравилась эта сноровистость, и это теплое утро, ласковым ветерком гулявшее по голой спине, и этот густой, ядреный запах смолы, постепенно заполнявший весь двор.

Он подошел к костру, чтоб помешать варево в котле, и почувствовал чей-то взгляд за спиной. Оглянулся. Но было еще так рано, что в соседних домах все спали и кругом не было ни души. Улыбнулся. «Чего это мне мерещиться стало?» Вернулся к лодке и вновь застучал деревянным молотком.

Но чувство, что кто-то внимательно наблюдает за ним, не проходило. Он напрягся и быстро всем корпусом развернулся к изгороди и встретился с настойчивым взглядом соседской девочки.

Она стояла за изгородью и в щель между верхними тонкими жердями сосредоточенно, не отворачиваясь, глядела на него. Он от изумления оторопело спросил:

— Ты чего не спишь в такую рань? Детям бы спать надо…

— Я уж не маленькая, Селивёрст Павлович, чтобы долго спать. Так ведь и проспать все можно, — она лукаво, по-взрослому, широко улыбнулась и, словно что-то не договорив, пошла прочь.

— Ишь ты придумала — «Селивёрст Павлович»…

И тоже улыбнулся ей вслед. По отчеству его никто еще не называл. Слышать это было странно, но, как показалось ему в тот момент, приятно.

Он смолил лодку, работал до седьмого пота, и почему-то целый день перед ним стояли внимательные, ясные глаза девочки, ее настойчивый, совсем не детский взгляд.

Уже в конце дня, за ужином, он невзначай спросил у тетки:

— А сколько же лет дочери Ильи Ануфриевича?

— Которой это? — удивилась Елена Петровна столь неожиданному интересу племянника.

— Лиде…

— Да, большая девочка-то, лет четырнадцать, поди, а то и все пятнадцать, — ответила Петровна. — Только ведь рослая она, так кажется, что ей и больше. А так-то совсем дитя. — Помолчала, а потом, поглядев на него внимательно, спросила: — А ты чего это, Селивёрстушка, поинтересовался? Уж не приглянулась ли она тебе?

— Да ты ведь сама говоришь, что она еще дитя, — уклончиво ответил он.

— Да вас, мужиков, разве поймешь, кто вам и когда больше нравится, — и улыбнулась, словно открылся ей тайный смысл его уклончивости кроткой.

Разговор этот Селивёрст не поддержал, только почему-то подумал про себя, что Лида-то моложе его лишь на три года. И именно с того дня он заметил, что живет она с ним рядом.