Читаем Лидина гарь полностью

Болезнь Тимохи легла на душу тревожным и неприятным осадком, словно в том была и моя вина. Вот и носились роем сомнения, сея тревогу и настороженность, тяжелели, грузно давили, будто впереди, с боков и со спины окружала меня высокая рубленая стена. И, чтобы заглушить это гнетущее беспокойство, я стал думать о Вербе, вспоминая, как поил ее молоком, как объезжал в санках, как берег в ночном. Вспоминал — уж в который раз! — и день трагический, слезы Афанасия Степановича и Тимохи. И как бы заново прожил всю короткую жизнь Вербы, и вдруг физически ощутил, что же есть смерть. Это уничтожение живого. Злая сила истребляет добрую, истребляет красоту. Вот что такое смерть. Уничтожение. Но ради чего? Ради жизни злой силы? Только-то? Вряд ли. Ведь если теперь придет медведь, мы его покараем. Мы уничтожим злую силу, способную истребить еще много доброй, полезной. Но и медведь может быть силой доброй! Тогда где же та грань, что отделяет добро и зло, когда добро становится злом? Надо обо всем расспросить Селивёрста Павловича. А теперь ясно одно: медведь, которого мы ждем, порушил добро и его надо покарать. Но почему кара — это только уничтожение? Иначе мы ничего с ним сделать не можем? Почему медведь хотел смерти именно Вербы? Почему он не выбрал другую лошадь? Почему чаще гибнут лучшие? Вот и на войне также было. Почему щука должна есть хариусов, и в этом еще должна быть польза для всех? Какая в том польза для меня, если мне жалко хариусов и не жалко щуки. Я сам готов ее убить. Странно-странно все устроено в мире. Кого карать, кого жалеть, кому помогать, кому прощать, кого выручать, кого защищать, кого щадить, кого любить??? И все это между продолжением жизни и смертью. И все это, казалось бы, подвластно человеку и в то же время неподвластно. Ведь он тоже в конце концов умирает, даже самый всесильный, и его уж не может заботить, с кем, когда и как поступят, кого накажут за зло, им сотворенное… Что же тогда движет каждым из нас при жизни? Что движет медведем, Вербой, мной, Селивёрстом Павловичем, Афанасием Степановичем, Тимохой? Что? Смерти своей мы не ищем сами и не стремимся скорее себя уничтожить, а хотели бы, насколько возможно, задержаться на земле. Разве это желание незнакомо медведю? Тогда почему мы ждем его с ружьями? Он пошел против нашей воли, и мы должны его покарать. Против воли — всегда ли это против добра? Так много вопросов, и все скрывают тайный смысл, который надо понять. А смерть все-таки страшнее всего. Уничтожение, исчезновение, край всего сущего. Край, бездна, ничто. Страшно…

Времени прошло довольно много, лес все так же угрюмо и однообразно шумел, а на дороге не было долгожданного гостя. И въедливая, как дым, дремота все настойчивее кружилась перед глазами.

Последнюю неделю перед трагической ночью Тимоха пребывал в большом беспокойстве, которое шло неизвестно откуда и потому особенно его мучило. Ночные выгоны вдруг превратились в какое-то светопреставление. Его постоянно и неотвратимо тянуло ко сну, он начинал ходить, чтобы побороть сонливость, и ходьбой своей тревожил тихо дремавших лошадей…

С этой же проклятой сонливости и начиналась трагическая ночь. Он развел костерок у перелеска для тепла и скупого рассеивающего света, уже почти в темноте на ощупь отбирая сухой валежник. Сел возле костра на попону, кинутую поверх пышных еловых веток, и стал смотреть на огонь не мигая, чтобы одолеть дремоту. Лишь иногда, на мгновение, у него падали веки, но тут же, мотнув энергично головой, он поднимал их вновь и чутко вслушивался в тревожный гул осеннего леса.

Он давно обо всем передумал и думать ему совсем не хотелось… Ничто его не занимало настолько, чтобы необычностью своей пересилить эту проклятую, тяжелеющую с каждым часом дремоту.

К тому же бороться ему со сном ой как трудно. Он больше всего на свете любит сновидения, и сновидения разные, и легко предается им, когда легкие, прозрачные картины кружат и кружат, сменяя непрерывной чередой друг друга. И особенно любит Тимоха, когда грезится ему что-нибудь приятное, такое, что в жизни бывает совсем редко, а то и вовсе не бывает. Тогда на душе его становится тепло, и жизнь кажется нескончаемо-прекрасной.

Но сновидения в ночном всегда оборачиваются какой-нибудь неприятной оказией — это он заметил давно. И теперь, чтобы справиться с сонливостью, он больно ущипнул свой нос. Не помогло. Потом намочил обильно глаза слюной — не помогло. Подергал ухо, но через мгновение опять полудрема стомила его.

И уж грезилось ему, будто с удочкой в руках в погожий летний день сидит он в затишье у реки, в тихом рыбном месте. На душе легко и безмятежно. Никакое беспокойство не охватывает его. Только и ждет он, когда поплавок зашевелится и удача его посетит.

А то опять грезится другая приятная картина — будто тянет он блесну по Мезени, на самой яме, где семга в глубинах отдых себе устраивает при переходе из моря, и чувствует, что рука-то, дрожа и упираясь, пошла к телу — взяла крупная!..