Читаем Лестница власти (СИ) полностью

Меня уговаривать не пришлось. Я нащупал под шкурой узел. Туесок плетеный, внутри корзинки, платочки узелками, в нех снедь всякая. Нашелся кувшинчик с чем-то, напоминающим морс. Я принялся уничтожать еду с яростью, достойной легенд. Вот такие подвиги по мне.

Григорий смотрел и молчал. Через полчаса, когда умял в одно рыло порцию, способную накормить троих человек, я вдруг понял его хитрый план.

Меня опять начало жутко клонить в сон. Я с сожалением отложил недогрызенное соленое яблоко, громко отрыгнул и молвил с истинно княжьим спокойствием.

— Ты скажи, че те надо? Может дам, может дам, что ты хошь, — говорил медленно и сосредоточенно. Так что обошлось без пошлых предложений.

Григорий неотрывно пялился в окошко последние минут пять. При моих словах перевел взгляд на меня. Глаза плохие. Пустые.

— Сто тыщ рублей, — сказал он. — Расписку дашь сейчас.

Ага, стадия торга. Судя по сумме, ляпнул он, конечно, первое что в голову пришло. Но, главное, пошел на диалог. Я поудобнее устроился в своей дареной шубе. Ущипнул себя за внутреннюю сторону бедра, чтобы отогнать сонливость. Не помогло. Поерзал еще, стараясь сесть прямо. И нечаянно кольнул себя кинжалом в низ живота, в опасной близости от яичек. Это меня резко взбодрило. Я собрался начать переговоры, тщательно подбирая слова и не торопясь. И незаметно для себя, провалился в сон.

Мне снился Татуин, где расписанные под холому штурмовики нападали на меня норовя проткнуть светящимися шпагами, я был юным джедаем, сыном джедая, а Гриша был моим учителем. Наша задача была улететь прочь с Татуина на деревянном космическом корабле, в котором сильно дуло из окон.

Глава 6

В которой герой умело и избирательно думает о чем угодно, кроме как о том, чьими руками на него была нанесена исцеляющая мазь. А нанесена она была везде.

Я проснулся из сладкой дремы из-за того, что старец Григорий страстно тыкал в меня своим посохом. Я имею ввиду той палкой с вороном на конце, а не тем, о чем вы там подумали.

Посох тыкался в бок, прямо в ребра. Больно! Могло быть и хуже, согласен. Но я все равно знатно перепугался и вскочил, ударившись о низкий потолок.

Судорожно оглянулся вокруг, стыдливо прикрыл разошедшуюся на груди шубу. Ноги были босыми и намазаны какой-то вонючей мазью. Как, впрочем, и большая часть остального тела, даже лицо. Местами под мазью побаливало особенной, жгучей болью от восстановленного кровообращения. Забавно, но пострадали в основном пальцы на ногах и уши. Все таки слегка обморозился.

Только тут я понял, что не считая мази и шубы, на мне ничего больше не было.

Нормально я так подушку придавил. Даже пока меня мазью обрабатывали, не проснулся.

Кинжала, конечно же, тоже в руках и вокруг не обнаружилось. Я сумрачно прислушался к себе, не потерял ли я еще что-то важное, кроме оружия. Даже попытался сравнить свое самочувствие с образцами из памяти Мстислава. Но тот отозвался в голове ехидной мыслью “Я с незнакомыми мужиками голым в санях не катался”.

— На, — прокаркал колдун, выведя меня из замешательства. Я посмотрел на него. Он протягивал мне листок бумаги. Я машинально взял в руки протянутый листок. Григорий надменно и настороженно уселся поудобнее. Явно готовясь к драке. И Сурово так сказал, глядя мне прямо в глаза:

— А теперь быстро подпишись своим именем! Да вензель нарисуй, не забудь!

Я глянул на листок в своих руках. Он был неожиданно приятный на ощупь, гладкий. Рядом со мной уже лежала заостренная свинцовая палочка в изысканной резной оправе. Очень похожая на стилус для планшета. Только даже на вид дороже, круче и изысканнее.

Я взял стилус. Увесистая штука. Бросил осторожный взгляд на колдуна. Может, конечно, кинжал и удобнее, но эта штука вылитая явара. Японский кастет тычкового дела. Мда Гриша, не знаешь ты, с кем связался. Отнял оружие и дал другое. Я демонстративно перенес внимание на бумагу и даже поднес её к окошку — в санях было не так, чтобы очень уж светло.

Бумага была красивая, мягкая, матовая. Напоминала высококачественный пластик. Если бы не память Мстислава, я бы никогда не догадался, что это береста. Крутая штука, одно удовольствие в руках держать.

Написанное на листке было полной ему противоположностью. Уродливая, угловатая и неприятная писанина. И по форме и содержанию. В общих чертах все сводилось к тому, что я, князь Мстислав Псковский, сын Святополка Псковского из рода Владимировичей, даю эту расписку о том, что должен отдать Григорию Распутину, сыну Ефима, пядьсотен тыщач рублей. Там так и было написано, “пядьсотен тыщач”. Мстислав учился и читать и писать, я знал как писать правильно. Дело было вовсе не в местных особенностях письма, а в безграмотности написавшего. Собственно и сами буквы выдавали в писце неуча — грубые, крупные, многочисленные ошибки и следы исправлений даже в именах.