— Так-то оно так… но это дело иное… Нет, не захочет он! — подумав немного, решительно заявил Пантовац. — Не выйдет, все в его руках… без него мы и пальцем не можем шевельнуть.

— В том-то и беда, — подтвердил Джюрица, кинув мимолетный взгляд на Станку, — но опять же, надо попытаться. Мы своими головами рискуем ради него. А проку ни нам, ни нашим людям никакого, все ему идет! Да, в конце концов… разве уж так мы не можем обойтись без него?

— Ну, побратим… не будь его, ты бы по-другому ходил да озирался, — ответил Пантовац, улыбаясь.

— Что, разве…

— Да потому, что тайные агенты и власти шли бы куда следует, а не туда, где, они сами знают, нас нет.

— А кого чуть не убили недавно конные жандармы, разве не меня?

— Кто же виноват, что ты сам лезешь под пулю. Ленивый пес, покуда не увидит зайца, искать его не станет, но уж если увидит — держись заяц!

— Все-таки я попытаюсь, — стоял на своем Джюрица.

— Попытаться можно, и я тебя поддержу, но сам увидишь, ничего из этого не выйдет. Смотри только, как бы не разозлить его, — ответил Пантовац и поднялся со стула. — Йово, я соснул бы маленько, — сказал он, подмигнув хозяину, который, поняв его, встал и вышел вместе с ним из комнаты.

Джюрица и Станка остались одни.

На людях им казалось, что так бы и бросились друг к другу, а сейчас они только молча опустили головы. Оба они выглядели испуганными и замученными.

— Джюра, что же это? Я сойду с ума! До каких пор? — спросила Станка и села подле него на пол.

— Что до каких пор, Стале? — сказал он, обняв ее за плечи.

— Не знаю, но так я не могу. Не хочу больше разлучаться с тобой, я готова погибнуть, только бы не сидеть здесь, как в темнице.

— Да я говорил тебе, что это нелегко…

— Разве я ушла из дому не для того, чтобы быть с тобой! — ответила она, и глаза ее загорелись.

— Что же делать, если нельзя иначе? Вот не могла же ты идти со мной пороть Сретена, не сможешь идти завтра или послезавтра и на грабеж.

— Все равно я пойду, и будь что будет!

Он привлек ее к себе и погладил по голове, а в мозгу рождались странные мысли.

«Почему это так? — думал Джюрица. — Пока не была моей, она казалась мне светлей солнца, недосягаемей самого неба, а теперь смотрю… и ничего. Точь-в-точь как те скворцы на вязе!» И Джюрица вспомнил, как однажды мальчишкой он заметил, что скворцы устроили свое гнездо на высоком, с обрубленными ветвями вязе. Полтора месяца он ходил вокруг да около, знал, когда птенцы вылупились, смотрел, как их кормили, как они росли, и был уверен, что они улетят, когда вырастут. Дерево казалось ему таким прямым и высоким, что нельзя было и подумать о том, чтобы на него влезть. Но однажды все пять молодых птенцов очутились у него за пазухой: то, что было невозможным для него, оказалось легким для другого; и тот, другой, влез на дерево и достал ему скворцов. С бьющимся от радости сердцем Джюрица прибежал домой и показал отцу красивых маленьких птичек. «Оторви им головы и пусть мать сготовит нам паприкаш!» — сказал отец. Так Джюрица и сделал. А когда мать принесла тушеных скворцов, он диву давался: чему он до сих пор радовался? Ничему… — сказал он тогда самому себе. И вот сейчас Джюрице вспомнились те скворцы…

Он снова, еще крепче, прижал к себе Станку и стал целовать ее прекрасные глаза, в которые когда-то не смел и взглянуть. Пыл любовной страсти охватывал его все больше. Нет, Станка совсем не то, что скворцы, он привязался к ней всей душой.

«Чего там раздумывать? Вижу, что все глубже и глубже проваливаюсь в какую-то бездну, из которой нет выхода… Вместе падать, вместе и погибать, так хоть поживем то недолгое время, что нам осталось!..» Джюрица почувствовал, как Станка страстно притягивает его к себе, и забыл обо всех заботах и опасностях этого света.

XVII

Побратимы остались у Йово ночевать, Джюрица и Станка отнесли рядна в кукурузу, что росла у дома, и устроили постель под корявой сливой. Пантовац забрался в стог выше дома на бугре, а Йово со всеми домочадцами улегся, как обычно, во дворе подле дома. Небо за Букулей окрасилось ярким заревом — казалось, там полыхал и все сильнее разгорался пожар, но вот из-за горы выплыла полная луна и пролила свое серебристое сияние сначала на верхушки деревьев да на пригорки, потом ниже и шире и, наконец, поднявшись, осветила весь горизонт. Заколыхал листву и верхушки кукурузы резкий холодный горный ветер, и над головами беглецов зазвучала чудесная ночная песня, полная щемящей грусти и какого-то непонятного, блаженного душевного трепета.

— Вот если бы так всегда! — прошептала Станка, поеживаясь, придвигаясь ближе к Джюрице и натягивая на себя тонкое колючее одеяло. — Прожить бы так месяц-два, а потом уж все равно, пусть хоть и смерть.

— И чтобы месяц сиял, подувал ветерок, а мы бы молча лежали в кукурузе, да? — сказал Джюрица, обнимая ее.

— Да.

— Э, Стале, наш удел не покой и услада, нам суждено весь свой век горе мыкать… Эх-эх-эх!.. — сказал он и, что-то, видно, вспомнив, тяжело вздохнул.

Сон стал одолевать их, и они заснули.