Священник понял его. И, не желая отвлекать парня от этой главной мысли, тотчас попрощался и тронулся в путь, а Джюрица задумчиво стоял, глядя невидящим взглядом на небосклон, где вырисовывались редкие, как паутина, пасмы серых и белесых облачков…

«Рисковать головой ради их выгоды», — вспоминал он слова священника, медленно идя вдоль ручья.

«Но я-то до сих пор об этом и не помышлял, а ведь все ясней ясного! Ради кого мучаюсь и погибаю, ради кого гублю столько людей? Ради себя? Нет, брат… Какой мне от того прок? Все для них… Принесешь пять сотен, они все заграбастают, и я еще должен вымаливать несколько дукатов. И так без конца работать на них, погрязать все глубже в преступлениях, конечно, пока не придется круто, как сказал поп, а там… пулю в лоб, и, пожалуйста, еще сто — двести дукатов за голову!.. Нет, так дело не пойдет!» — рассуждал он сам с собой, но никак не мог придумать, как же повернуть его по-иному.

«Кабы знать, что думает Радован? Он ведь делал то же, что и я, и даже хуже, а он, кажется, человек умный. Понимает он, ради кого мы мучаемся? Спрошу его непременно, но не сейчас: еще догадается, что это меня поп надоумил. Знаю только одно: смотреть надо в оба… Мы еще, дядя Вуйо, поспорим, еще кинем с тобой жребий, чьей голове лететь!»

«Предаться, говорит, властям, — продолжал он размышлять. — Но как?.. Скажем, я заявляюсь… так, само собой… они меня в кандалы. Потом допрашивать: кто тебя прятал, с кем разбойничал, на кого нападал?.. И пошли муки да пытки… Хорошо. Потом суд и, скажем, каторга. А она?.. К отцу не пойдет, к ятакам не пойдет, ко мне в дом… и того хуже!.. Нет!.. Опять же, самое лучшее: сколотить деньги и уйти. Мне бы только пятьсот дукатов… Но перво-наперво нужно дать ятакам… Никуда не денешься — опять бей, отнимай!..»

XVI

Пантовацу надоело ждать, и он уже начинал злиться, когда наконец появился Джюрица. Они дошли до условленного места (кусты неподалеку от дома Дикича) и подали знак. Им ответили, что все в порядке, и разбойники осторожно, прокравшись сквозь кусты и кукурузу, вошли в дом, где их ждала Станка и хороший обед. Одна из женщин осталась во дворе, на случай если кто внезапно нагрянет, а гости с хозяином уселись в комнате за стол и принялись рассказывать, как они наказали Сретена.

После обеда Станка поставила на стол баклагу вина, принесенную Джюрицей. Глаза Пантоваца загорелись, он потянулся к баклаге.

— Ох, сестричка ты моя родная, матушка любимая и самая верная подруга! — сказал он и, поглаживая баклагу, начал пить. Утолив жажду, он протянул вино Джюрице. — Хвати-ка побратим, и увидишь, как все горести точно в воду канут! — сказал он, вытирая густые усы и поглядывая искоса на Станку, которая, сидя рядом с Джюрицей, невесело смотрела на него.

— А чего же ты моей флягой гнушаешься, любезный мой Рако? — вмешался в разговор Йово. — Разве она того же не делает?

— Хе, по совести говоря, не совсем… твоя только щекочет, а баклага будто клин вбивает.

— Эй, берегись, как бы и тебе не заклиниться!

— Мы старые знакомые. Ха-ха-ха!.. — ответил Пантовац и принялся скручивать цигарку.

Наступило короткое молчание. Йово дважды уже открывал рот, собираясь что-то сказать, но, видимо, считал, что момент не совсем подходящий. Поглядев еще раз на Джюрицу и видя, что тот пришел в доброе расположение духа, Йово наконец решился:

— Джюра, знаешь… мне нужны деньги. Просто позарез. Одолели проклятые налоги…

— Знаю, не беспокойся. Скоро будет дело, и всем достанется.

— Оно, конечно, но понимаешь, я тебе… так сказать… вот что хочу сказать: когда сделаешь дело, не посылай нам деньги через Вуйо, дели сам… Иначе я, брат, не хочу! — крикнул он внезапно и вскочил со стула, словно о чем-то вспомнил. — Да, не желаю, чтобы он подавал мне как нищему по два дуката, а себе оставлял сотни…

— Сколько дал тебе Вуйо прошлый раз? — спросил Джюрица.

— Всего пять дукатов.

Джюрица нахмурился. Пантовац вмешался в разговор:

— Слушай, чего ты хочешь, человек сам не знает, кому прежде давать. Вас немало. Только в наших четырех селах тридцать человек, да еще двадцать по другим уездам… Хе, ей-право, нелегко ему делить!

— Знаю, Рако, но все-таки… и вы не сидели сложив руки. Тут, брат, перевалило куда за тысячу, хватило бы и нам, и ему, а так дело не пойдет… нет!..

— Добро, — согласился Джюрица, — я передам Вуйо ваше требование, а там поглядим. По-моему, справедливее будет, если мы с побратимом станем оделять наших людей, да и, ей-богу, себе оставлять.

— А почему же вы сами, люди божьи, с ним не столкуетесь, сколько положить ему, а сколько вам? Определите его долю с сотни и рассчитывайтесь с ним, — сказал Йово.

— Видишь ли, брат, и мне это улыбается, — сказал Пантовац, нагибаясь к столу. — Но, черт бы взял его старую душу, не согласится Вуйо. Ведь он берет себе три четверти, а одну делит между нами, это я отлично знаю. А ежели рядиться, он больше четверти потребовать не сможет… Так ему куда выгодней, потому и не согласится.

— Ну, братцы, коль вы сами даете, почему бы не взять. И я могу попросить три доли, но мне-то вы не дадите… Не так ли?