И он шёл к объятиям этого друга без тревоги и суеты, твёрдо уверенный в том, что в этот момент он должен быть не морским человеком, а человеком суши, настолько приспособленным к окружающему пейзажу, чтобы казаться частью этого пейзажа: кустарником среди кустов, травяным пучком среди травы, холмиком земли и травы в саванне или дюной среди песков пустыни.

Ни один рассвет не застал его вне надёжного укрытия, ни один луч солнца не поразил его лицо, и ни одна полная луна не видела его проходящим мимо.

Только звёзды знали о его странствиях, когда ему приходилось пересекать открытые пространства, но даже тогда он был лишь неопределённой тенью, мимолётным шёпотом в зарослях, который легко можно было принять за дуновение ветра.

Так шло день за днём, ночь за ночью, неделя за неделей.

Иногда он видел вдалеке крошечные деревни, одиноких пастухов, играющих детей или группы женщин с большими кувшинами и вязанками дров. Однажды жарким утром он издали наблюдал, как длинный караван верблюдов, нагруженных соляными блоками, шёл под предводительством двух величественных фенеки.

Он боролся с искушением убить их.

Время мести ещё не пришло.

Преодоление всех трудностей и выживание всегда будут его самой сладкой местью.

Он охотился, чаще всего с луком, на мелкую дичь: антилоп, газелей, зайцев и множество птиц; опустошал гнёзда, встречавшиеся ему на пути, и редко испытывал нехватку воды.

Он никогда не разжигал огонь.

Огонь был роскошью, которой он не мог себе позволить, и он постепенно смирился с мыслью, что его судьба – есть сырое.

С каждым днём он становился сильнее.

Худой, жилистый, аскетичный, обладающий нечеловеческой выносливостью, он мог бежать всю ночь, не сбиваясь с ритма, словно автомат, которому даже не нужно было посылать приказы ногам, живущим собственной жизнью.

Его зрение и слух обострились до невообразимых пределов, и он часто замирал, наблюдая и слушая, не упуская ни одной детали происходящего вокруг.

Тревога зебр, полёт грифов или пение дроф сообщали ему о событиях в лесу или саванне, и вскоре ему стало достаточно услышать отдалённый рёв, чтобы определить, где бродит семья львов, которых следовало обходить стороной.

Обычно эти львы предпочитали обосновываться на определённой территории и редко покидали её, только если начинала заканчиваться вода или дичь. Благодаря их оседлому образу жизни было относительно несложно держаться подальше от их зоны влияния.

Намного сложнее было избегать пантер и леопардов. Леон Боканегро быстро понял, что, несмотря на зловоние шкур гиен, именно эти коварные хищники станут его главными врагами.

Одиночки и мастера молчания, они не предупреждали о своём присутствии рёвом и не обозначали территорию. Их сила заключалась не в шумной высокомерности льва, а в ловкости и хитрости вечных скитальцев.

Леон Боканегро научился находить следы, которые могли выдать их, и всегда ходил с тяжёлым копьём, опирающимся на плечо, с остриём, направленным назад, чтобы защищать спину от внезапного нападения.

Но тот, кто привёл его к краю бездны, был не рычащий лев, не пятнистый леопард и не могучий слон. Тем, кто почти уничтожил его, стала молодая мамба длиной всего в четверть локтя.

Он даже не видел её.

Он не мог уверенно сказать, что это действительно была змея; возможно, это были ядовитые шипы какого-то неизвестного кустарника, встретившегося ему на пути. Всё, что он запомнил, – это как вдруг упал на землю с криком боли, поглощённым ночью.

Его нога мгновенно посинела, и он почти чувствовал, как яд – чистый огонь в венах – поднимается по бедру, ползёт по боку, парализует руку и практически лишает его контроля над собой, словно ему воткнули нож в затылок.

Он видел свою смерть.

Неспособный пошевелиться, но в какой-то степени сознательный, он ощущал, как яд распространяется по телу, словно захватчик, исследующий самые скрытые каналы, по которым его несло кровообращение.

Наконец сверкнула молния, и его мозг взорвался миллионами огней, но тут же мир погрузился во мрак, а он почувствовал, что летит над синим и прозрачным океаном.

<p>X</p>

Шёл дождь.

Это был густой и пахучий дождь, который извлекал из самых глубин земли старинные ароматы, забытые с тех пор, как последние воды пропитали саванну в те времена, которые уже исчезли из памяти её немногочисленных обитателей.

Застигнутые врасплох животные искали укрытие под низкорослыми акациями или в крошечных лесках, которые обычно захватывали овраги и холмы, а балансируя на самых высоких ветвях, цапли и аисты, промокшие насквозь, наблюдали, как мир, сиявший ещё вчера, теперь, казалось, плачет.

Серый цвет не шёл прерии.

Африканские холмы и равнины становились красивее, когда чёрные грозовые тучи угрожали горизонту, а яростные молнии разрезали небо, чтобы выплеснуть свой гнев на кроны баобабов. Но весь этот шарм исчезал, стоило низким грязным облакам захватить пейзаж, размывая очертания и превращая почву в грязь.

Неподвижный бабуин наблюдал за телом человека.

Это было тело или всё же ловушка?