После каменистой равнины открылся «песчаный океан» с дюнами, которые были такими высокими, что больше напоминали окаменевшие горы. Затем их путь пролегал через скалистый массив, где они следовали следами древних караванов, пока снова не оказались перед бескрайней равниной.

Устав от лишений, кухонный мальчишка решил положить конец своим страданиям, вскрыв вены о собственные цепи.

– Пятеро.

Когда они отходили от тела, над которым уже начали кружить стервятники, остальные отворачивались, не с грустью, а почти с завистью. Хотя они знали, что останки погибшего в итоге станут пищей для хищников, даже такая участь казалась им предпочтительнее мучительного пути в абсолютное одиночество.

Силы оставляли их. Дневная жара и ночной холод не оставляли им шансов на спасение. Каждый шаг вперед становился все тяжелее, но остановка означала бы неизбежную смерть.

Туареги, их безжалостные преследователи, с тем же невозмутимым видом продолжали вести группу вперед. Их взгляды оставались равнодушными, а решения – безжалостными.

<p>IV</p>

Солнце было хозяином дней.

И лишь на одну неделю оно отказалось от своих прав, когда ветер скрыл его под своим плащом. Этот ветер, хамматан, в союзе со своей верной возлюбленной, песком, стер с лица земли все признаки жизни. Его хриплый и обжигающий голос провозгласил, что, как только он появится в пустыне, ничего другого не останется, и никто не сможет выжить, если только он сам не решит обуздать свою непревзойденную ярость.

Запертые в своих хрупких палатках, укрытых под шаткой защитой высокой дюны, хозяева пустыни внезапно стали ее рабами. А их собственные рабы, оставленные под открытым небом, превратились в отверженных, не желающих признать, что их страдания могут быть еще сильнее, чем те, что они уже пережили.

Шестая и седьмая жертвы были погребены под плащом капризного песка, который, словно играя, вылепливал из их тел изменчивые статуи. В конце концов, от них осталась лишь небольшая дюна, под которой навсегда покоились мечты о свободе тех, кто больше никогда не станет свободным.

Выжившие, если это вообще можно назвать выживанием, – когда солнце снова вернулось в пустыню, – выглядели словно очарованные. Они были неспособны пошевелить ни одним мускулом или произнести хотя бы одно слово. Их горла были настолько пересохшими, а губы потрескались и покрылись коркой, что даже открытие рта для вдоха требовало огромных усилий.

Глядя на них, невозможно было не вспомнить рыбу, выброшенную на сушу, отчаянно пытающуюся вдохнуть немного воздуха. И если бы в тот момент Юба бен-Малак Эс-Саба решил заставить их отправиться в путь, ему пришлось бы казнить их на месте, поскольку едва ли полдюжины из них смогли бы пройти хотя бы сто метров.

К счастью, время, казалось, утратило всякое значение.

Им понадобилось два дня, чтобы набраться сил для движения, и еще пять дней, чтобы добраться до старого колодца с солоноватой водой. Она едва утоляла жажду, но рядом с этим местом туарег решил разбить лагерь, чтобы люди и животные восстановили хоть отдаленные черты живых существ.

– Ты серьезно хочешь убедить меня, что есть нечто хуже всего этого? – спросил Леон Боканегра однажды вечером, оказавшись наедине с хромым. – Еще более невыносимое мучение, чем этот хамматан или бесконечный переход, который мы вынуждены терпеть?

– Так говорят.

– И почему Бог позволяет существовать таким местам?

Сиксто Молинеро пожал плечами, а потом вдруг пристально посмотрел на своего собеседника, сменил тон и с легкой насмешливой улыбкой сказал:

– Когда-то, много лет назад, я слышал от одного старого бедуина любопытную историю о том, почему Сахара стала такой, какая она есть. Хочешь услышать?

– Почему бы и нет? Возможно, это поможет мне понять этот пейзаж.

– Отлично! – оживился тот. – Вот что мне сказали, почти слово в слово.

Он закрыл глаза, словно пытаясь вспомнить все детали, и вскоре начал говорить с монотонностью, характерной для молитвы, которую повторяли не раз.

– Говорят, – начал он, – что очень давно, так давно, что память об этом почти стерлась в преданиях многих народов, далеко на юге протекала широкая река Нигер. Она была настолько полноводной и плодородной, что превращала этот огромный пустынный край в райский сад, полный чудес, которыми наслаждались и люди, и животные. – Он немного прокашлялся. – Говорят также, что на берегу этой реки жил великан необычайной силы, герой или полубог, добрый и великодушный. У него была прекрасная жена, которая родила ему единственную дочь, столь же очаровательную…

Хромой сделал короткую паузу, как будто хотел усилить интерес к своей истории, и продолжил:

– Говорят, что однажды, когда жена и дочь Томбукту – так звали великана – купались на берегу реки, Нигер, увлеченный их красотой, утянул их в свои темные глубины. Там он подверг их самой извращенной и жестокой участи, какую только можно себе представить. Потом река выбросила их изувеченные и обесчещенные тела обратно.