Читаем Лёха полностью

– И мне есть нужн един сопровождайтен. Мит гевер, оружейный. Конвой для этот бандит. Мой камарад очень есть кароши маркшейдер, это по ваш – землемерятель. Но сейчас эр ист кранк, мне есть надо усилитель. За провизий я есть дать золь. Немного. Могу дать спичкен, пшепалиць. Это есть мног. Завтра или после – подвезем ваш полицай на шоссе цурюк. Он знать, куда ехай с телег за золь. И сказайт – скольк провизий истчо давайт. Мы есть свежий провизий карашо! Ви мне понимайт?

Селяне явно поняли все наилучшим образом. С уважением и оценивающе поглядели на бледного, как поганка Лёху, оказавшегося внезапно не просто тыловой глистой, а на самом деле – землемером, фигурой, к которой в деревнях всегда относились с глубочайшим почтением и всегда старались задобрить. Артиллерист тем временем занялся важным делом – отбором харчей. Менеджер даже и смотреть не стал в ту сторону, не ровен час опять сознание потеряет, перебор выйдет. Впрочем, ему вежливо поднесли табурет, на который он и уселся с немалым облегчением. Тупо и с удивлением смотрел за странными, но явно привычными действиями пары полицаев, которые взяли мешок, сунули в нижние углы по картофелине и затянули веревкой, так что картошины не давали петлям соскользнуть. В новый мешок по указке (старый, не такой чистый, тут же отставили в сторону) стали грузить харчи, Середа только покрикивал. Лёха диву давался, откуда у неугомонного артиллериста столько сил берется и как он сдерживается, чтобы не слопать хоть что-нибудь из того, что им тут понатаскали. Он же за столом сидел, вся еда у него лежала прямо под носом. И пахла! Сам потомок обессилел настолько, что впору было бы предположить и впрямь наличие малярии или еще какой липучей напасти.

Голова кружилась, коленки дрожали и, в общем, настроение было странным. Приходилось напрягать всю свою волю, чтобы не упасть снова или не кинуться к столу и жадно пожирать всякие эти разносолы. Даже то, что предприятие – крайне рискованное и совершенно невероятное – тем не менее, двигалось к вроде как успешной развязке, почему-то не радовало. Даже вид живого и здорового Семёнова был безразличен почти. И это не пугало менеджера, хотелось только, чтобы побыстрее отсюда свалить, тем более что уже вроде как и жрать не особенно хотелось. Хотелось лечь.

Немного удивляло, что сам Лёха словно как кино смотрел. То есть все видел, причем неожиданно четко в деталях, но как будто не тут находился. Словно бы не с ним все это происходило. Словно он был видеокамерой – записывал все происходящее на манер видеорегистратора без эмоций и соучастия. И такое не пугало. Только все приходилось уже мокрым платочком пот утирать, а тот лился и лился, словно Лёха был прохудившимся водопроводом. Это надоело и было докучливо, словно раньше комары в лесу, но как ни странно у селян не вызывало никакого подозрения. Испарина и бледность, потребность все время платком лоб утирать не расценивалось как неуверенность или нервозность. Как ни странно тулуп оказался впору и сидеть в нем было даже приятно, хотя сам Лёха не очень воспринимал сейчас такие категории, как приятно-неприятно, как-то отупел, что ли.

Также отстранённо слушал разговор Середы с селянами, артиллерист вел свою партию как по нотам, да еше и вдохновенно, точно, ему бы актером быть, ни в одном современном фильме потомок такой блестящей игры не видал, как-то просочилась мысль, что вот, хорошее какое кино, потом не без труда напомнил себе – нихрена не кино.

– На машинь ихь ездить обычно гевонлихь. Армия весь бензин забираль, наступайть ошень бистро, нам не успевайт подвозийт, пока ездить самокат, плохо ездить эта швайневаген! Нур фир гузовикен. Абер нах дем Зиег я есть на ауто ездийт зельбст! – весело говорил Середа, присматривая за загрузкой мешка. Тут внимание потомка привлекло странное движение в толпе. На секунду показалось было, что это ожившая танкетка «Дочь Антилопы» в толпу впендюрилась с разгону. Потом вспомнил не без натуги, что горелый танк с дырами и сорванной гусеницей навсегда остался на обочине дороги, не успел взгрустнуть – да и сил не было на чувства, как толпу раскидало словно отрядом ОМОНа и вспотевшая красномордая бабища пробилась к сидящим немцам. На брань односельчан, помятых ее проходом баба привычно не обращала внимания.