– У мальчика истерика! А ну быстро выведите его отсюда. Откуда он вообще здесь взялся? – кричал покрасневший зам, на лысине выступил пот, и полные капли побежали с висков, стекая по стеклянным дужкам очков.

Другой лаборант бросился за Кириллом, пытаясь скрутить его, как первый скрутил кролика. Кирилл почти ничего не соображал и не видел, но брыкался, как хватается утопающий за воображаемую веревку спасения. Отец, шедший по направлению к нему, потерял строгие очертания и расплылся, подобно розовой желейной массе.

Последним, что Кирилл услышал, был свист планшета, вылетевшего из рук аналитика на звонкий пол. Крепкие руки сжали его, и мальчик потерял сознание.

Глава 4. Гротеск.

Стояли густые сумерки, за окном не было видно ни зги. Только кое-где далеко внизу, то в одной, то в другой стороне мелькали фары автомобилей, выхватывая из темноты серые дома спального района. Григорий вслушивался в ночь, пытаясь уловить звуки, но до предпоследнего этажа шестнадцати-этажки долетало лишь фоновое гудение. Тогда Григорий провел по холодному стеклу окна; раздался режущий ухо скрип. Этот звук несколько вывел его из задумчивости. Позади кто-то стукнулся о ножку кухонного стула. Григорий обернулся.

– А, это ты, Оля? Не спится? Двенадцатый час, однако!

– Да всё не могу уснуть, мучают какие-то тревоги.

Вошедшая дама ростом оказалась чуть пониже мужа, и на его довольно крепком фоне телосложения казалась несколько несуразной, угловатой. Может быть, это ощущение усилилось от вошедшей в привычку скукоженности, а может от небрежно растрепанных волос. Правда, всё это обращалось в ничто при прикосновении: от темных волос веяло чудной свежестью, так что тут же хотелось в них уткнуться всем лицом, теряя счет секундам и минутам. Григорий так и поступил. Приятное, кутающее тепло шло от тела жены. Прошли долгие минуты в тишине, прежде чем Григорий оторвался и взглянул на нее. Своими большими коричневыми глазами Оля смотрела на него с удивлением. Абрис ее лица имел скорее форму круга, чем овала, и больше походил на солнышко. Маленький подбородок, тонкий нос, тонкие губы улыбались как лучики, и, как нельзя кстати, широкие бездонные глаза сидели необычно далеко от носа, будто в самом деле по краям. Но, на удивление, такое странное расположение глаз придавало Оле очаровательную миловидность и женственность, а в ее взгляде читалась нежность. Григорий в очередной раз поймал себя на мысли, что трудно не поддаться очарованию этих удивляющихся глаз. Причем, такой эффект у нее получался ненароком, помимо воли, и всё казалось, что Оля тебя по-доброму журит за безобразное поведение и поступки, дивясь, как младенец: а почему же этот дядя так себя ведет, или делает то-то и то-то?

– Что же тебя так тревожит, родная? – улыбаясь, спросил Григорий.

– Сама не могу понять, что-то смутное шевелится в душе, точно червячок какой-то, как тогда, год назад, помнишь? – Оля полузакрыла глаза, вспоминая, брови сдвинулись и разошлись в волны удивления на маленьком лобике. – Ты тогда тоже долго стоял у окна, а потом начались те ужасные припадки, когда ты всё в доме метал как ветхий мусор; череда жутких ночей и кошмаров. Я не хочу снова проходить через это.

– Не волнуйся, Оля, иди сюда, – он прижал жену к себе, стиснув в крепких объятьях, как медведь сжимает тонкое деревце. – Я же тебе говорил, что всё можно научиться легко контролировать. Да, побочный эффект неприятный выходит, но цель же всей моей работы – не сиюминутное благополучие всех и всего. Может, это зарево новой жизни для человечества?

Григорий расплылся в мечтательной улыбке, рисуя в воображении открывающиеся радужные перспективы.

– А между тем наш сын нуждается в медицинской помощи, когда ты грезишь о далеких рубежах, – мягко, но твердо произнесла Оля, сжав тонкие губы.

Григория точно хлопнули рукой по голове, как лентяя, который на дежурстве забылся в сладкой дреме.

– Что за чушь ты говоришь? – фыркнул он.

– Вовсе не чушь, – возразила она.

Как снежный ком разрастается в гигантскую лавину из-за хлопка в горах, так разговор разросся, нанизывая одно неосторожное, оскорбительное или неделикатное слово за другим.

Как часто бывает, ссора началась с пустяка, из-за колкого слова, которым отвечаешь на то, что тебе не понравилось в обращении собеседника. Казалось бы, сдержись хотя бы один из участников скандала – и ничего бы не было, всё бы затихло и потухло, как костер тухнет без подбрасывания веток. И пили бы оба сладкий чай и закусывали мармеладом. Но как же трудно удержать, промолчать, не высказать колкость, когда тебя самого больно уязвили! Как невыносимо мучительно чувство, когда слышишь будто со стороны свой голос, язвящий и разящий близкого в самое больное, незащищенное место. Лучше всего о таких брешах в броне знает лишь тот, кто находится с тобой постоянно рядом, видит тебя во всевозможных ситуациях и проявлениях, зачастую не скрываемых самообманом или ложным блеском, предназначенным для окружающих, менее близких, людей.