Читаем Легко видеть полностью

Казалось бы, оба народа не были чужды сентиментальности и романтизму. Но обрусевший немец мог быть романтиком и идеалистом (в том числе и искренним патриотом России), оставаясь в то же время дисциплинирующим себя и всех зависимых и подчиненных ему ради неукоснительного выполнения предписанных положенных функций, а русский мог быть и был – только романтиком – бездельником и ни за что не хотел быть деловым человеком или только делягой, но безо всякого романтизма и нежных чувств. И почти всякий русский не только МИРИЛСЯ с безобразным устройством своей социальной жизни и собственного быта, но по всей логике безответственного поведения был ЗА это безобразие и решительно пресекал истовые попытки обрусевших немцев сделать из российского ландшафта и российского государства нечто упорядоченное – и только этим германоподобное. Во вред себе, но зато оберегая свое родное, кондовое, русский считал своим этническим правом и обязанностью оставаться самим собой, не делая ничего кроме остро необходимого. Характерным в этом смысле было отношение ко всему немецкому, выраженное несомненным знатоком немецкого языка, взявшим многое из немецкой культуры великим идеалистом-анархистом князем Петром Алексеевичем Кропоткиным: «Но, Слава Богу, мы не немцы!» В это восклицание было вложено категорическое нежелание любого истинно русского по духу человека жить и действовать строго по инструкции и уставу. Ему было чуждо ограничивать свою деятельность одними рациональными поступками, планировать свою дальнейшую жизнь исходя лишь из реальных, а не воображаемых возможностей. Он предпочитал получать большее удовольствие не от того, чтобы что-то сделать, а от того, чтобы чего-то не делать, зато мечтать. Короче, ментальность русских и немецких «тевтонов» разнилась весьма серьезно. В делах, требовавших от них необычайной силы духа, различия между ними были гораздо меньшими. Героев войны, например, было много и среди немцев, и среди русских, хотя каждая из этих сторон старалась скрыть от своих доблесть и храбрость героев другого народа. Немецкий идеалист мог стоять за свои идеалы до конца не хуже самого стойкого и принципиального славянина. Правда, он чаще делал это по другим поводам, нежели славянин – здесь, скорей всего, срабатывало иное устройство его ума или иное воспитание обстоятельствами жизни. Славянин действовал геройски в отчаянных ситуациях. Немец гораздо реже позволял себе попасть в такое положение, поскольку в своих действиях обычно опирался на соответствующее обеспечение и умение. Зато немецкий идеалист мог пожертвовать всеми благами мира и даже жизнью за свои глубинные убеждения, потому что высшей ценности, чем честное и неотступное служение идеалу он себе не представлял.

И не случайно именно немецкие идеалисты от науки взяли на себя труд по обобщению и учету всех знаний, добытых людьми всех цивилизаций во всех странах вне зависимости от того, брался ли за подобную работу кто-то еще в другой стране. Неизвестно, как часто те или иные ученые из других стран, взявшиеся за создание исчерпывающе полных монографий в той или иной отрасли, достигали конечной цели. Но среди немецких ученых такие находились всегда – причем по всему универсуму знаний. Этот гигантский труд немецкие собиратели научных и духовных ценностей проделывали регулярно уже не одну сотню лет. И потому стало само собой разумеющимся лезть в первую очередь в обобщающие монографии немецких авторов – ведь давно уже выработалась уверенность в том, что если у них чего-нибудь нет, то уже вряд ли оно найдется у кого-то еще. Подобные деяния по праву надо было бы считать подвигом высокого самопожертвования, они венчали в каждую эпоху пирамиду знаний, полученных всем человечеством. Это был необыкновенно ценный вклад немецких ученых в мировую науку.