“Владимир Путин провел 15 января рабочую встречу с директором ФСБ Николаем Патрушевым. В ходе беседы Патрушев, в частности, доложил главе государства о результатах своей встречи с министром госбезопасности Грузии. Контакты состоялись в рамках реализации договоренностей президентов России и Грузии о взаимодействии российской и грузинской спецслужб”.

59

Рустави, Грузия. 15 января, вторник

Смахнув со лба пот, Сергей Марковцев прислушался к слабому фону за дверью камеры. Он затихал только к вечеру и чем-то походил на гул в общем отделении бани. Вечные ахи, вздохи с мучительным астматическим присвистом. Шаги десятков людей тоже докатываются сюда, в подвальное помещение, в виде единых, соединенных вместе звуков, а стук открываемых металлических дверей, доносящийся сверху, походит на перезвон наручников, словно прямо за дверью выстроилась очередь заключенных; одетые в полосатые полусгнившие робы, они проходят мимо камеры, останавливаются на секунду-другую, выставляя руки, на которых замыкаются стальные кандалы, и идут дальше.

Конвейер...

Сергей посмотрел на свою руку: ладонь и пальцы в крови, лишь тыльная часть, которой он отирал пот со лба, просто влажная. А вторая рука будто одета в красную до локтя резиновую перчатку.

С потолка капает и капает, точит бетон, изъедает перекрытия ржавая вонючая вода. Пол в камере под уклон, по отполированному склизкому желобку смердящая жидкость проваливается в никуда – ибо, казалось Марковцеву, глубже и паршивее места на земле не найти, – проваливается в самый ад, вход в который открывался сразу же за метровой толщей стены.

Неизвестно, что там, за тонюсенькой щелкой между полом и стеной, но лучше попасть туда, чем терпеть этот зловонный склеп.

Труба, по которой днем и ночью течет, не переставая, тонким ручейком вода в унитаз, проржавела настолько, что от нее осталась лишь коррозия, ржа, с безобразными дырками; тронь ее, и она обвалится. И только проволока, опоясывающая полусгнившую резиновую муфту и терявшаяся в ее лохмотьях, оказалась единственным прочным предметом в камере. Ее, как стойкого оловянного солдатика, не тронула туберкулезная сырость подвала, и сделана она была из нержавеющего материала, скорее всего – нихрома. Тонкий – около миллиметра, обладающий крепостью стали и пластичностью меди, – прочный кусок проволоки, которым можно опоясаться и поддержать брюки, висящие на исхудавшем арестанте мешком.

Марк слышал о подвальных камерах, например, Лефортово, а убедился в их существовании, когда перешагнул порог одной из них. И первое, что услышал от единственного ее обитателя: “Когда ты уснешь, я тебя убью”.

Выходит, не врали заключенные. Как есть в некоторых тюрьмах особые коридоры – вроде знаменитого шестого, где расположены камеры с осужденными на пожизненное заключение, так есть и “сотые” корпуса, в которых содержатся убийцы, есть и карцеры и спецпомещения, как это.

И выход отсюда один: разложившейся массой протечь по желобу и кануть под стену. Но не сразу, а постепенно, во всей полноте чувствуя медленное гниение.

Так пропадают в тюрьмах арестованные. И не нужно ничего изобретать, прятать где-то пресловутый расстрельный пистолет.

“Когда ты уснешь, я тебя убью”.

Сокамерник находился на полпути к сумасшествию. Неопределенного возраста, он часами неподвижно сидел на жесткой койке, глядя перед собой в никуда. И только на некоторое время возвращался из сомнамбулического состояния. Такие периоды можно было сосчитать по пальцам – два раза в сутки, когда открывалась “кормушка”. Ел он всегда жадно, словно набирался сил действительно для того, чтобы ночью придушить своего единственного соседа. Тошнотворно отрыгивая вареной рыбой, заводил старую песню:

“Когда ты уснешь, я тебя убью”.

– Сколько ты здесь?

На этот вопрос арестант ответил поднятым пальцем: то ли один месяц, то ли год, а то ли целую вечность.

– За что?

– Когда ты уснешь, я тебя убью.

– Когда я захочу спать, я сам тебя убью.

Во взгляде арестованного проскользнула осмысленность, его губы пришли в движение, как если бы он протянул: “Ладно... Посмотрим...”

День здесь начинался с унизительной процедуры. Контролер открывал “кормушку”, снаружи опускал решетку размером с маленькое оконце – она как две капли походила на миниатюрные опускающиеся ворота старинного замка. Оба заключенных просовывали руки через прутья, и на них замыкались наручники. После чего дверь открывалась, подтягивая за собой закованную пару. Контролер проходил в камеру, осматривал прутья на окне, откидывал матрасы и внимательно обследовал “шоколадку” – стальные полоски, приваренные друг к другу и заменяющие панцирную сетку.