Читаем ЛЕФ 1923 № 3 полностью

Все построение Боброва страдает основной болезнью опустошенных скептиков – импрессионизмом. Я так думаю, мне так кажется, мне так нравится – вот их законы и критерии, и ясно что они бомбой отлетают от формы, для осознания которой требуются иные методы и исследовательские подходы.

Возьмите в той же Печати и Революции рецензию Боброва об Анненском. Что как не импрессионизм, пальцами в воздухе помавание – этакая тирада?

«Анненский умел придать интимному выражению какой-то особый объективный характер, ввести его в стих, – так себе как-то шутя, походя, да там его и закрепить там, что ни стиха от выражения, ни выражения от стиха больше не отделишь».

И гелертерства от пустословия, как пустословия от гелертерства в рецензии тоже не отделишь.

Дальше идут такие определения стихотворных строк, «зарисовка прямо давит», «стихи неровны… но третья-четвертая, и последняя строки очень хороши».

Почему? – Чего лезешь! Раз говорю, значит хорошие. «Просто очарует счастливый оборот» или «такое вот становится как-то значительным».

Особенно значительно «такое вот» по нашему станет, если исполнять его под гитару, мотив «Зачем ты безумная губишь».

«Последние строки прямо маленький клад-прекрасный и возвышенный образ поэта».

Баста! Читаем напоследки строки Анненского:

И находим пометку Боброва, что вторая-третья и последняя строчка прямо маленький клад для краткого определения отношения Лефа к той бобровине, которая подана на тарелке N 3 Печати и Революции.

Дубовский в Правде, отвечая на статью Чужака, ставящего перед партией проблему пролетарского искусства, озаглавливает свою статью не больше и не меньше, как «не надо теории».

То Троцкий пишет «побольше внимания к теории», а то Дубовский – как раз наоборот. В чем дело? А дело очень просто. В области искусства у лефогрызов так мало не только теоретиков, но и просто людей, умеющих отличить футуризм от символизма, (см. Альфреда) что тут не до теорий. И предложение – убирайтесь-ка вы ЛЕФЫ со своими теориями к…… а мы давайте будем по старинке «чувствовать», «впечатляться» и «сопереживать». Да, как в древней Греции говорил Гомер:

И, отшвырнув теории, по принципу простого впечатления жарят по ЛЕФУ – с одной стороны Сосновский, с другой Дубовский, а если еще ахматохвалебствия Осинского припомнить, то останется только заявить, – воистину «за деревьями ЛЕФА не видно».

А в тыловой линии все тот же Тугендхольд роняет все те же перлы о душе. В рецензии о бубново-валетчиках (N 20 Известия) он рад, что валетчики «утвердили права масляной живописи, как самодовлеющего художественного производства». Что за самодовлеющеепроизводство? Производство, цель которого в нем самом. А где социальная приложимость? Тю-тю! Хотя дальше ясно, что это тю-тю сознательное и относится к тому «идеалистическому материализму», которым полны писания присяжных эстет-критиков. Это «самодовлеющее» видите ли идет «наперекор модному отрицанию живописи во имя инженерии» («детская болезнь» новизны нашего искусства). Тут ясно – надо перекрыть ЛЕФ и конструктивизм, хотя бы и с точки зрения «старческой болезни протухлости». ЛЕФ ведь все равно чем и во имя чего ни крыть, хоть акафистом, хоть чудотворной иконой, но крыть надо.

А дальше прочувствованный спич, спич станковизму: «Самая изобретательная беспредметная конструкция не устранит в душе даже и нового массового зрителя потребность в живописной иллюзии».

Да ведь плакать надо, если так: над этим не двигающимся массовым зрителем. (Массовый строитель видимо упущен). А вдвойне надо рыдать над беспредметной конструкцией (конструктивизм тем и отличается от беспредметничества, что он строит реальные утилитарные предметы), которая является «умной глупостью» не хуже «самодовлеющего производства». И, наконец, финал: «как ни важны формально-производственные достижения в живописи, но несомненно, что еще важнее отображение в ней современного духа». А мы думали: не духа, а социально-производственных тенденций. Ну что же, дух так дух! Но и кисло-капустный же он, этот дух!

А Сахновский в необ'ятной балет-рецензии в том же духе обнаружил два вклада в русскую музыкальную литературу. Насчет одного из этих вкладов получилось так конфузно, (дело идет о балете, где грубый материалист, ах, убивает идеалистическую пару, которая находит управу на него на… небе), что даже редакция закатила рецензии хвост в половину самой рецензии с извинением за ляпсус с «вкладом». По нашему проще было не печатать. Но разве можно, – если в начале рецензии горят строки об искусстве, проходящем «заманчивыми, но ложными путями новшества».