Анменн выключил зажигание и повернулся ко мне. В первый раз за все время я сумела по-настоящему привлечь его внимание. При выключенном моторе стал слышнее ритмичный грохот больших валов, несущихся из открытого моря и с оглушительным шумом разбивающихся о берег. Ветер тоже усилился, и в окна машины сквозь приоткрытое стекло стали залетать мелкие соленые брызги с моря.

– Какое отношение ко всему этому имеет собственность? – спросил он.

От его интонации поднялись волоски у меня на шее и на руках, словно от статического электричества, того же, что возникает в дешевых транзисторных приемниках перед началом электрической бури. В наш технический век мы не обращаем внимания на столь грубые метеорологические приметы. Теперь мы отвергаем все, что невозможно представить в виде аккуратного компьютерного графика. А первые радисты знали, что предсказание погоды по качеству радиосигнала отличается девяностопроцентной степенью точности.

– Такое же, как и вы, и «Общество Тилака», – ответила я, пытаясь снова уловить тот же сигнал.

– Неужели? – произнес Анменн и снова отвернулся.

– Тилак стремился вернуть Индию индийцам, – сказала я, двигаясь в своих рассуждениях на ощупь, – а плакат на груди мертвого Сами связывал его с Тилаком... и тут ваше «Общество Тилака», занимающееся восстановлением старой недвижимости. Не прослеживаете никакой связи? Некоего общего заграждения вокруг одной центральной идеи? Все эти смерти – большой плакат с надписью «Держись подальше!»

Он снова медленно повернул голову ко мне.

– Не хотите ли, мисс Бенегал, сообщить, в чем заключается эта центральная идея?

Нет, не хочу, потому что я просто вращаю ручку настройки, пытаясь найти нужную мне волну.

– Я полагала, что вы сможете мне подсказать, – сказала я, сдаваясь.

– Неужели? – Чувствовалось, что Анменн готов расхохотаться. Я потеряла нить. – Я почти уже начинаю жалеть, что другие дела не позволяют нам продолжить сей в высшей степени интересный разговор. Я был бы рад быть вам полезен и в дальнейшем. – Он снова включил зажигание и многозначительно взглянул на дверцу рядом со мной. – Но я с громадным удовольствием послушаю ваши новые увлекательные сказания, когда мы встретимся у меня на вечеринке по поводу прихода муссона.

– Я много читала о муссонах. – Я пыталась сопротивляться, не признавать своего поражения. – Потрясающее явление. Вы знаете, что во времена Великих Моголов самой популярной игрой в период муссона были кости? В последние месяцы сезона во дворце с самозабвением отдавались этой игре. Коллекции произведений искусства, поместья, даже целые царства – самые разные виды собственности – проигрывались за один бросок костей.

Анменн улыбнулся и потянулся, чтобы открыть мне дверь. Когда я вылезала из машины, он сказал:

– Будьте осторожны на пляже, мисс Бенегал. Чоупатти может быть опасен в период муссона, даже в самом начале сезона. Громадные каменные глыбы выносятся волнами с морского дна, и часто их жертвами становятся беззаботные туристы. Бывали и летальные исходы.

Отъезжая, он продолжал улыбаться.

3

Я перевела взгляд с удаляющейся машины Анменна на небо и стала искать там звезду Мирг, звезду муссона, как часто делала в бытность свою в Керале. Друг моего отца, «сеятель дождя», утверждал, что ее восхождение есть самый надежный признак прихода муссона.

«Если же и после этого не начинают идти дожди, – говорил он, – тогда уже следует посыпать облака смесью сухого льда с хлоридом натрия».

Как-то мы беседовали с ним после его полета сквозь массивные сгустки туч над Кералой. «Дакота» настоящий «летающий танк», но, по словам летчика, даже она, пытаясь протаранить боковой фронт облаков, всякий раз подскакивала, гнула крылья и скользила по его поверхности, причиняя фронту при этом не больше вреда, чем горлица, ударившаяся в окно.

«И что же происходило потом?» – спрашивала я.

«Если мне везло и мотор оказывался достаточно сильным машина выносила меня прямо к скрученному ядру муссона. Если же удача сопутствовала мне и дальше, то „Дакота“ выводила меня обратно из облака. А потом начинался дождь».

* * *

Следующие полтора часа я провела, разгуливая по пляжу и пытаясь собрать хоть какую-то информацию о гибели Сами и его товарищей. Я расспрашивала тех, кто видел в ту ночь представление по «Рамаяне», задавала вопросы о том, знал ли кто-нибудь кого-то из них или, может быть, молодого человека по имени Роби, друга Сами. Ответы мне давались уклончивые, но в основном реакцией на мои расспросы было молчание.

Решив отказаться от дальнейших изысканий после двадцать пятого подряд тупо настороженного взгляда в ответ на мой вопрос, я уселась на песок рядом с мужчиной на тростниковой циновке под громадным пляжным зонтиком. Он рисовал копии с индийских миниатюр с изображением муссона. Источник вдохновения лежал прямо у его ног: шесть открыток с очень плохими репродукциями с картин из коллекции Пушоттама Маоджи в Бомбейском музее Принца Уэльского. Я спросила его, не знает ли он каких-нибудь других пляжных художников.

– Всех, – ответил он и предложил мне одну из своих копий. – Двести рупий.