Читаем Лазарит полностью

К радости и облегчению Мартина, Иосифа поддержали все присутствующие, в том числе и Руфь, которая не сводила с отца умоляющего взгляда.

Ашер улыбнулся в бороду.

— Ты всегда занимал здесь особое положение, синеглазый. Далеко не такое, как сумасброд Эйрик или угрюмец Сабир. Входи же, и да войдут вместе с тобой в наш дом мир и благословение!

Так Мартин вновь оказался среди людей, которых знал с детства и в глубине души считал самыми близкими. А с тех пор, как подросла и стала красавицей Руфь, это чувство стало для него по-особому важным.

В прохладе весеннего вечера все семейство собралось на открытой террасе внутреннего дворика, и госпожа Хава зажгла светильник. Свет этот имел особое значение: возжигание огня с заходом солнца в пятницу отделяло субботу от будней и символизировало светлую радость наступившего седьмого дня недели, вечером же субботы пламя светильника возвещало завершение дня покоя и возвращение к повседневным делам. Руфь приняла у матери светильник, подняла его над головой, и все присутствовавшие одновременно вздохнули — то ли с сожалением, то ли с облегчением.

Над столом вился дымок ароматных воскурений. Глава дома произнес благословение над полной до краев чашей с вином, не преминув пролить на пол несколько капель. В этом тоже был особый смысл: пролить вино — знак процветания дома.

Беседа за трапезой была негромкой и полной дружелюбия. Речь поначалу зашла о дочерях даяна, живших с мужьями в других малоазийских городах, затем все принялись обсуждать предстоящую женитьбу Иосифа на дочери богатого купца из города Сис в Киликийском царстве по имени Биньямин. Ашер бен Соломон заметил, что евреи под властью царя Левона[34] в Киликии благоденствуют, поэтому женитьба сына позволит ему расширить там свои торговые связи и основать новые предприятия, передав Иосифу управление всеми делами. При этом даян не преминул посетовать на то, что ради дела придется на время расстаться с единственным сыном и наследником, ибо двоих других его сыновей Господь забрал к себе.

Иосиф слушал отца, ни в чем не возражая, явно смирившись с уготованной ему участью. Однако Мартин все еще хорошо помнил, как безутешно горевал его друг, когда в родах умерла его первая молодая супруга. Что ж, время лечит. Теперь Иосиф готовится к отъезду, и, скорее всего, одна из причин, по которой Мартина вызвали в Никею, — желание Ашера бен Соломона, чтобы он сопровождал его сына в долгой дороге через всю Малую Азию.

Но сейчас Иосиф благодушествовал в кругу отца и матери, старших сестер, их мужей и многочисленных отпрысков, а также дальних родственников, наводнявших дом даяна. От его внимания, конечно же, не укрылись взгляды, которыми обменивались его друг-воин и младшая сестра. Иосифа это трогало: что может быть лучше, если их мечты сбудутся и однажды он сможет назвать Мартина не только другом, но и братом.

Поэтому, как только с трапезой было покончено и пришло время отдыха, он обменялся несколькими словами с Руфью, а затем остановил Мартина на полпути к отведенному ему покою и увлек в сторону.

— Ступай в сад, — шепнул он. — Руфь будет ждать тебя у большого можжевельника за фонтаном.

Мартин коротко пожал руку другу и поспешно направился туда, где в темноте слышалось журчание струй и плеск воды. Руфь, как невесомая золотистая птичка, порхнула в его объятия.

— Поцелуй же меня! Поцелуй, как тогда, когда мы открыли наши сердца друг другу!

Ее тело трепетало в его сильных руках, девушка приподнялась на носках, упиваясь поцелуями Мартина, ее покрывало упало, кудри растрепались. Руфь была пылкой и несдержанной, и эта ее страстность сводила Мартина с ума. Но он ни на миг не забывал, что эта девушка — дочь его друга и благодетеля. И когда она подняла себе подол и он ощутил атласную прохладу ее бедра, Мартин отступил первым.

— О нет, моя сладостная роза! И хоть ты лишаешь меня рассудка, я смогу позволить себе более смелые ласки лишь тогда, когда назову тебя своей женой…

Он сделал шаг назад и опустился на скамью, покрытую ковром, стараясь справиться с охватившим его возбуждением. Руфь томно вздохнула и опустилась рядом, склонив растрепанную кудрявую головку на его плечо. И, будто читая у него в мыслях, стала полушепотом напевать из Песни Песней:

— «На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя…»

Внезапно она спросила, оборвав себя:

— Почему ты так долго не приезжал, назареянин?

Мартин негромко засмеялся в темноте.

— Ты хорошо знаешь, что мои отношения с твоим отцом таковы, что я не смею являться сюда, когда пожелаю.

— Но ведь ты не слуга ему, а друг! Отец сам часто говорит об этом.

У Мартина потеплело в груди от ее слов.

Приблизив лицо к девушке так, что их дыхание смешивалось, он поведал, что больше не станет медлить и непременно будет просить у достопочтенного Ашера бен Соломона ее руки, а вместе с тем совершить гиюр, чтобы он, Мартин, сделался единым целым с его народом и чтобы они с Руфь могли стать семьей и никогда больше не разлучаться.