Читаем Лазарит полностью

Голос рыцаря звучал непреклонно, а его рука лежала на рукояти меча, и все же дети не спешили исполнить приказание, словно не веря собственным ушам. Мартину ничего не оставалось, как поймать за шиворот парочку сорванцов и подтолкнуть их к двери. Остальные бросились врассыпную.

— И не совестно вам, христианскому рыцарю, печься о протухших еврейских святынях! — выкрикнул тот, что постарше, оказавшись на безопасном расстоянии.

Мартин молча наблюдал за тем, как притворно хнычущие пленники полами своих драных хламид пытаются оттереть ступени и очистить нишу. Возможно, это было жестоко по отношению к несмышленым и не ведающим, что творят, но стерпеть подобное надругательство он не мог. В последние месяцы ему довелось повидать немало жестокостей и унижений, которым подвергали сынов Израиля. Те, как обычно, сносили все со стоическим смирением. Но что всегда поражало его — эту стойкость и силу духа христиане и мусульмане единодушно считали неким проявлением козней дьявола, адским упрямством.

— Ну что, готово? А теперь прочь отсюда, и чтоб вашей ноги больше не было в иудерии!

Подростки метнулись в темноту. Свое дело они сделали наспех, в воздухе все еще стоял густой смрад. А тем временем за дверью послышался шорох, небольшое решетчатое оконце в ней отворилось, в нем мелькнул свет, и надтреснутый старческий голос взволнованно воскликнул:

— Благородный сьер Мартин! Хвала Богу Авраама — это вы!

Престарелый Хаим, дальний родич Ашера бен Соломона, исполнявший в доме обязанности привратника, кинулся отворять запоры. Мартин тотчас указал ему на следы нечистот вокруг мезузы, но старик, тряся седыми пейсами, твердил, что управится сам, поскольку господина Мартина ждут и будут счастливы видеть.

Из глубины дома на шум, поднятый стариком, один за другим стали появляться домочадцы. При виде госпожи Хавы Мартин едва не прослезился: эта женщина заменила ему мать. Она была уже не той рослой красавицей с бархатными очами, какой он увидел ее впервые. Госпожа Хава располнела после многочисленных родов, виски ее уже серебрились, но когда она обняла его со словами: «Наконец-то ты вернулся, мой дорогой мальчик!», он и в самом деле почувствовал себя дома. Радостно приветствовали Мартина старшие дочери Ашера и их мужья. А вот и друг детства, уютный толстячок Иосиф!

Друзья крепко обнялись, и в эту минуту никто не решился бы назвать лицо Мартина замкнутым или отстраненным: его синие глаза сияли от прилива чувств, он улыбался той теплой улыбкой, которую обычно таил, но здесь ему не перед кем было таиться — он был среди своих.

Напрасно вечно недоверчивый Сабир настаивал на том, что он чужой в кругу семьи Ашера!

— Мне нужно обязательно поговорить с тобой, и как можно скорее! — обратился к Мартину Иосиф.

Невысокий, с ранних лет склонный к полноте, он смотрел на друга снизу вверх. Мартин охотно последовал бы за ним, но его острый взгляд уже заметил на галерее еще одну особу, и его глаза при виде нее просияли. Руфь, дочь Ашера бен Соломона, спускалась по ступеням, неся перед собой серебряную лампу, озарявшую ее лицо так, что казалось, будто сияние исходит не от огня, а от ее лица. Ее симарра[33] также имела цвет пламени, а расшитое золотистыми блестками покрывало оставляло открытыми взору вьющиеся пышные волосы, обрамлявшие округлое смуглое лицо девушки. Тонкие и благородные черты, небольшой, яркий, как цветок, рот и огромные, темные, словно ночь, глаза. Она была так хороша, что Мартину невольно вспомнились строфы из Соломоновой Песни Песней: «О, ты прекрасна, возлюбленная моя! Глаза твои голубиные под кудрявыми волосами; волосы твои — как стадо коз, сходящих с горы Галаадской!»

Позади девушки из полумрака возникла еще одна фигура — сутуловатая, но крепко сбитая, облаченная в светлые одеяния дня субботнего. Ашер бен Соломон…

Мартин не мог не отметить, что волосы никейского даяна поседели за время его отсутствия, будто присыпанные солью, а серебристая проседь пробилась уже и в пышной бороде патриарха. Но глаза Ашера светились прежней живостью и умом, а глубокие морщины придавали его лицу значимости. Здесь, в кругу домочадцев, он держался почти величественно, но, покидая дом, выглядел обычным купцом-евреем — заискивающим, кланяющимся, лукавящим. Мало кто в Никее знал, что этот человек среди малоазиатских евреев пользуется не меньшим почтением, чем древние цари этого народа.

— Мир тебе, Мартин назареянин! — улыбнулся гостю даян.

— Мир и тебе, почтенный Ашер бен Соломон, — низко поклонился главе дома рыцарь.

С появлением даяна он уже не осмеливался так открыто любоваться Руфью, ибо все еще не ведал, как Ашер бен Соломон относится к его намерениям.

— Я ждал тебя, мой мальчик, однако не рассчитывал, что ты явишься на исходе дня Шаббат, дарованного моему народу в пустыне…

Возникла секундная неловкость. Однако Иосиф тут же вступился за друга:

— Не будь так строг, отец! Мартин прибыл с наступлением темноты, день субботний завершается. Что может помешать ему присутствовать на нашем празднике?