Читаем Лабух полностью

Мать Зиночки узнала в кукле дочь, а я в голосе — Стефу. Одну из случайных спутниц жизни, с которыми встречался на Грушевке в доме Крабича.

Кругами водит нас жизнь…

«Ой, как мамка обрадуется!..»

Худенькая, маленькая женщина в двери только отдаленно напоминала Стефу… Она изменилась больше, чем ее голос… Куда больше…

— Ты во что это одета?.. — шагнула к кукле Стефа, дотронулась до нее, и кукла повалилась навзничь — головой о ступеньки. — Боже мой! Зина!

Стефа, ничего еще не понимая, бросилась к кукле, подняла, ошеломленная…

— Это кукла, мамка! — скатилась вниз Зиночка и успела подхватить мать, терявшую сознание. — Кукла, подарок!..

Мамка обрадовалась так, что не сразу пришла в себя. Она и в молодости была впечатлительная: кончая, почти всегда плакала… Вяло, безнадежно…

Пока я колебался, узнавать мне ее при Зиночке или нет, Стефа, придя в себя, без каких–либо сомнений сама меня узнала.

— Шуточки у тебя, Роман… Зина рассказывала, как ты в больнице лежал… — и она рассмеялась. Как и раньше, когда, поплакав, начинала смеяться. Переливисто–вихляво…

Крабич утверждал, что у Стефы бешенство матки, потому что кончала она ненасытно. Плакала и смеялась, плакала и смеялась.

— Про смешное рассказывала?..

— Про вилку! — с наслаждением произнесла Стефа, и Зиночка вспыхнула:

— Мамка!

Хорошо, что не про шприц…

— А ты, значит, Алик?.. — не обратила никакого внимания на реакцию дочери Стефа и погладила по щеке Алика, который стоял, так вцепившись в свою сумку, будто держался за нее. — Бедненький… Ты у нас жить будешь?.. С куклой?..

Только теперь я заметил, что Стефа пьяновата.

— Зину отец поздравить заходил… — сама себя заметила в том, что подпила, Стефа, усаживая нас за стол, за которым трое уже, как видно было, посидели. — Выпил и отчалил.

Зиночка поджала губки и быстренько прибрала со стола.

Квартира была маленькая. Раскладной стол с шестью стульями, поставленный посредине, занимал почти всю комнату. Остальное занимали диван, телевизор и шкаф. Слева от шкафа — дверь в еще одну комнатку. Пенальчик — такие квартиры я знал. И где они здесь собирались Алика с куклой селить?..

Куклу Зиночка, не найдя ей другого места, посадила с нами — на стул напротив себя. Забавная получилась компания.

— А хлеб вы взяли?.. — спросила Стефа, когда Алик достал из сумки коньяк с шампанским и конфеты — джентльменский набор, который прикупил я к кукле. — Отец весь хлеб съел, я голодная…

— Давай сбегаем, Алик, — как–то слишком поспешно подняла Алика Зиночка. И Стефа снова сказала, как только они вышли:

— Я голодная.

— Полный стол еды, Стефа…

— Трахни меня, Роман… Меня никто не трахает, я такая страшная стала?..

Что ж, если так, пусть так…

— Ты не страшная… Если хочешь, трахну.

Стефа выскользнула из платья, сбросила трусики и лифчик, которому нечего было держать. Две сморщенные дички…

— Когда это я не хотела?..

— Не успеем…

— Магазин далеко…

Раскинувшись, Стефа уже лежала на диване — синеватая, как магазинная курица советских времен.

— Ты забыл, я быстрая…

Она была не худощавая, худая — из одних костей. От лобка вверх по ввалившемуся животу тянулся шрам…

— Кесаревым Зину доставали… Таз у меня узкий и пиздюлька, как у мышки. Помнишь?..

Для меня не существует некрасивых женщин, но романчик мой не поднимался. Не шевелился даже. Я сидел возле Стефы, гладил шрам на ее животе и смотрел на куклу.

Я не могу видеть шрамы на женских животах.

— Давай…

— Не встает…

— Поминетить? — подхватилась Стефа и вгрызлась в романчика… Она никогда не умела минетить, Крабич называл ее пираньей.

— Да что же это!.. — выплюнула меня Стефа и стала кататься, поджав ноги, со спины на живот, с живота на спину. — Тогда пальцем, хоть пальцем… — поймала она мою руку и кончила, как только я дотронулся до клитора — это в ней еще осталось. Мне брызнуло в ладонь — так она кончила и тут же заплакала:

— Роман, блядь я такая… Ты Зину хочешь?.. Не трогай ее, она целенькая. И про меня ничего не знает…

— А что про тебя знать?.. — вытер я руку о густо, жестко поросший лобок, припомнив волосатую кобылу «профессоршу» — и вдруг захотел Стефу, неощипанную курицу… Она тут же это почувствовала и обеими руками схватила романчик, который едва проломился в нее — такая она на самом деле была маленькая…

Когда–то, впервые проломившись в нее, я подумал, что она целка, и удивлялся, не обнаружив крови на простыне. Этому же удивлялся Крабич…

— Что я такая… что я такая… что я такая… — кончала и кончала, плакала и смеялась Стефа, и мы то ли не услышали звонка, то ли Зиночка с Аликом и не звонили… На столе лежал хлеб — и грохнула дверь.

— Хрен ты теперь Зину трахнешь, куклу свою трахай, — рассмеялась Стефа, которая знала, сколько времени нужно, чтобы сходить в магазин — не такой, оказалось, далекий. — Дочь у меня с гонором, не то, что я… Знаешь, чья она?

Оставалось услышать, что моя…

— Чья?

— Крабича!

— У Крабича умер ребенок…

Стефа, блядь такая, лежа подо мной, перекрестилась.

— У брата умер. Как раз в то же время. А он придумал, будто у него. Я так и не поняла: зачем? Я ведь ему не навязывалась… Они вдвоем с братом сегодня и приходили…