Читаем Курс любви полностью

Если смотреть сквозь романтические очки, то большего предательства попросту быть не может. Даже для тех, кто готов оправдать едва ли не любое иное поведение, адюльтер остается согрешением сейсмическим, отталкивающим своим осквернением целого ряда самых священных принципов любви. Какие же могут быть аргументы в пользу него?

Первый: человек не может утверждать, будто любит другого (и соответственно как-то ценит совместную с ним жизнь), а потом отрешается от этого и вступает в половую связь с кем-либо еще. Если уж такому несчастью и суждено случиться, то это прежде всего может значить одно: никакой любви не было.

Кирстен уснула. Он отводит прядку волос с ее лба. Вспоминает, как по-иному отзывались на ласку уши Лорен и ее живот – даже через одежду. К тому времени, когда они сидели в баре, складывалось впечатление, что что-то между ними должно произойти: это превратилось в уверенность, как только она спросила, часто ли он ездит на такие конференции, а он сказал, что эта для него уже стала очень необычной, – и она ответила нежной улыбкой. Ее прямота была средоточием ее очарования. «Это мило», – она повернулась и произнесла, когда они были в постели, словно попробовала какое-то незнакомое блюдо в ресторане. Однако у разума много разделов и блестящая способность создавать системы защиты. В иной области, совершенно иной галактике, остается неприкосновенной его любовь к соленым шуткам Кирстен на встречах, поразительная сокровищница стихов, которые она хранила в памяти (Кольридж и Бернс), ее привычка сочетать черные юбки и колготки с кроссовками, ее умение устранить засор в раковине и ее знание того, что и как действует под капотом машины (все это вещи, в каких женщины, брошенные отцами в юном возрасте, по-видимому, особенно сильны). На всей земле нет человека, с кем он охотнее поужинал бы, чем со своей женой, а она еще и лучший его друг. Что, впрочем, никак не помешало ему, возможно, погубить ей жизнь.

Второй аргумент: адюльтер не просто какой-то там старинный вид неверности. Прегрешение, связанное с наготой тел, фундаментально иного порядка, утверждает весь свет: оно является предательством катастрофического и несоизмеримого толка, неразборчивые половые связи суть не нечто плохое, это то наихудшее, что один человек способен сделать тому, кого он или она утверждает, что любит.

Это (явно) совсем не то, на что много лет назад согласилась Кирстен Маклелланд в том розовом зале регистрационной палаты Инвернесса. Опять-таки за время их брака несколько раз происходило такое, чего Рабих Хан тоже никак не ожидал, вроде упорных возражений жены против его желания вернуться к архитектуре, поскольку ей не хотелось, чтобы их доход оказался урезанным даже на несколько месяцев; того, что она оторвала его от многих друзей, потому что считала их «скучными»; ее привычки шутить в компаниях на его счет; обвинений, что он обязан служить ей опорой, когда у нее на работе что-то не ладилось, а еще изматывающих волнений, охватывающих ее по всякому поводу в разговорах о воспитании детей… Это истории, которые он рассказывает самому себе, направления мыслей, которые проще, чем размышления, а смог ли бы он вернуться к своей карьере архитектора, или, может, и впрямь не все его друзья на самом деле так занимательны, какими казались, когда ему было двадцать два. И все же Рабих ставит под сомнение, должны ли те полчаса столь решительно повернуть моральные выкладки против него, должно ли это само по себе стать поводом, чтобы пламенно его проклинать. Есть предательства – пусть и без такой способности вызывать открытое возмущение, но в равной мере пагубного (хоть и менее видимого) толка – в ее привычках не слушать, не уметь прощать, возводить напраслину и в ее обычных недооценках, и в ее периодах безразличия. Увеличивать список желания у него нет, но он не уверен, что на основе такого единственного, по общему признанию глубоко ранящего поступка, как измена жене, его следует так уж легко и определенно записывать в злодеи целиком всей пьесы.