Они крепко обнимаются: выражение чистой симпатии, присущей только людям, у кого нет в отношении друг друга никаких дальнейших планов. Отсутствие у них времени – привилегия. Под ее эгидой каждый может навечно оставаться волнующим в глазах другого. Рабих чувствует, как слезы подступают к глазам, и пытается взять себя в руки, вперив взгляд в рекламу часов, какие носит пилот истребителя. Скоро между ними пролягут океан и континент: он волен отбросить все свои чаяния на продолжение. Обоих до боли охватывает желание близости, а еще – желание остаться защищенными от ее последствий. Им никогда не придется сожалеть: они могут продолжать ценить друг друга, как способны только те, у кого нет будущего.

Измены – Pro

Он добирается до дома в субботу вскоре после полудня. К его удивлению, в мире, похоже, ничего не изменилось: все идет, как и всегда. Никто не пялится на него ни в аэропорте, ни в автобусе. Эдинбург неизменен. Ключ от входной двери по-прежнему подходит. Кирстен в кабинете, помогает Уильяму с домашним заданием. Эта образованная, умная женщина, у которой диплом с отличием Абердинского университета, которая состоит в шотландском отделении Королевского института лицензированных земельных инспекторов и ежедневно ворочает бюджетами на миллионы фунтов, сидит на полу, как велено ей мальчишкой семи с половиной лет. Он, который крутит и вертит ею, как никто другой во вселенной, и в данный момент нетерпеливо понукает ее раскрасить каких-то лучников на своей изобразительной версии битвы на поле Флоддене[37]. У Рабиха есть подарки для всех (купленные по другую сторону паспортного контроля). Он говорит Кирстен, что может заняться детьми, приготовить ужин и устроить купание: он уверен, что она, должно быть, в изнеможении. Нечистая совесть – мотивация вести себя немного заботливее. Рабих с Кирстен отправляются в постель рано. Она уже век для него первый порт захода за любыми новостями, какими бы пустячными или печальными они ни были. Как же странно ему должно казаться единолично владеть сведениями, разом такими существенными и все же так глубоко прячущимися по обычным принципам боязни разоблачения.

Было бы почти естественно начать рассказ о командировке с того, как забавно случилось, что они с Лорен столкнулись друг с другом возле лифтов (поскольку ему как раз в то время предстояло выступать на конференции), и как трогательно было, когда – после их любовных утех – она, запинаясь, описывала болезнь и смерть бабушки, к которой была необычайно привязана все свое детство. Избрав тот же легкий, перескакивающий с темы на тему подход, каким они судачили о людях, с кем встречались на приемах, или о содержании фильмов, которые вместе смотрели, супруги могли бы разобраться в том, как томительно и грустно было Рабиху прощаться с Лорен в берлинском аэропорту Тегель и как взбудоражила и (немного) испугала его ее эсэмэска, полученная по приземлении. Никто так не подходил для обсуждения подобных тем, как его прозорливая, дотошная, забавная и наблюдательная жена. А значит, стоило труда постоянно напоминать себе, насколько он близок к развязыванию трагедии. За Эстер, очевидно, завтра утром зайдут друзья-приятели покататься на крытом лыжном склоне. Вот тут их историю мог бы ждать решительный конец, и начались бы безумие и погром. Из дома надо будет выйти в девять и пробыть в спорткомплексе до без четверти десять. Всего-то и понадобится, знает он, одна фраза, чтобы подвести черту под всем, что устоялось и связалось в его нынешней жизни: у него в мозгу сидит описание событий всего-то слов из шести, способное взорвать дом родной до небес. Дочери понадобятся перчатки, они где-то на чердаке в ящике, помеченном: «Зимняя одежда». Он дивится умению своего мозга не дать выскользнуть ни малейшему намеку на хранящуюся в нем взрывчатку. И все равно его так и тянет удостовериться в зеркале ванной, не лезет ли из него чего. Он понимает (ведь представление это вбито в него обществом с ранних лет): то, что он сделал, плохо. Очень плохо, если правду сказать. Он, выражаясь языком желтой прессы, мразь, изменник, обманщик и предатель. Тем не менее он еще и замечает, что точная природа содеянного зла ему, по сути, не совсем ясна. Да, некоторое беспокойство он ощущает, но по причинам вторичным, как предостережение, то есть поскольку хочется, чтоб не только завтра все прошло хорошо, но еще и дни и годы после. В глубине души, впрочем, Рабих не находит в себе самом убежденности, что произошедшее в номере берлинской гостиницы и в самом деле плохо само по себе и в самом себе. Или это, раздумывает он, просто внутреннее оправдание изменника?