Читаем Куколка полностью

– Меня вызывают по второму каналу, – оборвал речь вехдена Айзек. – Желаю удачи. Я выйду на связь с госпожой Руф, когда известная нам обоим запись куим-сё состоится.

Лицо Фаруда заколебалось. Миг, и вместо него в рамочке проявилась сперва заставка с изображением знакомой спирали со звездой, а следом – кабинет Луки Шармаля-старшего. Банкир сидел в кресле, спиной к окну.

– Прибытие по расписанию? – спросил отец.

– Да, – ответил сын.

– Тебя встретят. Ты делаешь комплексы профессора Мваунгве?

– Редко.

– Это может скверно кончиться.

– Может. Но комплексы меня отвлекают.

– В Галактике есть мало людей, кого я не смог бы заставить. Ты – один из них. Иногда я об этом жалею.

– Напрасно.

Было странно и чуточку страшно подслушивать разговор двух гематров, отца и сына. Лючано вспомнил слова банкира, что его дочь Эмилия родилась со слабым гематрическим потенциалом. Должно быть, это взаимосвязано: Эмилия совсем иначе разговаривала хоть с отцом, хоть с профессором Штильнером. Здесь же в душу заползало чувство нереальности происходящего. Воображение буксовало, пытаясь наполнить речь интонациями, достроить, раскрасить, выяснить, что, наконец, происходит между двумя людьми – беседа, ссора, скандал, обсуждение…

– Я познакомлю тебя с племянниками, – сказал Шармаль-старший. – Давид очень похож на тебя. А Джессика – на мать. Ты долго не был дома, Айзек…

Что ответил Айзек, осталось загадкой. Каюта смялась, скомкалась – клочок бумаги в кулаке; чернота космоса сомкнулась вокруг, и миг спустя Лючано ощутил себя солнцем. Не пылинкой, сгорающей в бешеном пламени светила, а звездой во плоти. Сложные взаимодействия плазмы с магнитными полями венчали его на царство короной протуберанцев. Зубцы короны вздымались на десятки тысяч километров, извиваясь над хромосферой. Конвективное ядро вскипало энергией, перемешивая материю, как повариха шумовкой – суп. Водород, сгорая, превращался в гелий, гелий – в углерод; сердце сжималось, генерируя процессы на кварковом уровне, будто разящий кулак, грозя ударить, вспыхнуть и стать огненной чумой, прожорливым хаосом…

Солнце по имени Лючано уродилось непоседой.

Оно шло по космосу, разбрызгивая сияние, как оросительная установка – воду на полях. Шарахались прочь испуганные флуктуации, визжа в диапазоне, доступном лишь исчадиям континуума. А планеты, цепями прикованные к орбитам, с завистью глядели вслед.

– Ты должен знать, – сказал Шармаль-старший, словно ничего не случилось: ни солнца, ни чуда, ни перерыва в беседе отца и сына. – Ты – мой наследник, тебе надо знать. Дети Эми лишь наполовину гематры.

– Профессор оказался удачливей, чем думали все?

– Да.

– Он нашел рецепт?

– Да.

– Ты в курсе рецепта?

– Нет.

– Кто-то, кроме Штильнера, в курсе рецепта?

– Нет.

– Это точно?

– Вероятность до 96%.

Никакой каюты, корабля, системы связи – Шармали сидели в старомодных креслах-качалках у ступеней, ведущих ко входу в здание их виллы на Китте. Неподалеку, на скамьях амфитеатра, окружавшего эстраду с фонтаном, близнецы под присмотром голема Эдама с увлечением крутили на игровом «вертуне» какую-то стратегичку.

– Кто отец? – спросил Шармаль-младший. – Штильнер?

– Да.

– Эми всегда отличалась неразборчивостью.

Если можно представить брезгливость, упакованную в рефрижератор с охладительным слоем толщиной в парсек, так это была она. Эпитафия, оставленная братом на могиле сестры.

– Я не хочу обсуждать с тобой мою дочь.

– Хорошо, не будем. Почему ты не сказал мне раньше?

– Ждал.

– Чего?

– Разорения евгенического центра. Дискредитации Штильнера. Его изоляции в научной среде. Невозможности повторения эксперимента. Все это случилось.

Помолчав, глядя строго перед собой, как если бы за ничтожный промежуток времени успел просчитать тысячи вариантов развития событий, Айзек задал вопрос – простой, логичный и беспощадный, как смертный приговор:

– Почему ты не нанял ликвидаторов – убрать профессора?

– Я предпочитаю другие методы.

– Почему ты не велел убить детей?

Лицо Шармаля-старшего не дрогнуло ни единой жилочкой.

– Страх? Чистоплюйство? Что?

– Наша кровь, Айзек.

– Кровь, – повторил младший. Словно пробовал слово на вкус. Соли и горечи, и красной меди, похожей на волосы семьи Шармалей, не хватило, чтобы Айзек скривился. Лицо гематра осталось неподвижным. – Значит, кровь. Даже грязная?

– Грязная или чистая, она – наша.

– Кровь…

Это было первое многоточие в речи Айзека. На лацкане его куртки блестел такой же значок, как и на лацкане отцовского сюртука: спираль со звездой.

– На моем месте, – спросил банкир, – ты бы отдал приказ о ликвидации?

– Нет. Мой склад мышления не годится для убийства. Иногда я об этом сожалею. Но я – не ты. Я всегда восхищался твоим умением находить простые решения и воплощать их в жизнь кратчайшим путем.

– Сожалею, что разочаровал тебя.