Весьма заметны в своем роде некоторые из сверхъестественных концепций романиста и автора рассказов Эдварда Лукаса Уайта (1866–1934), темы большинства произведений которого вырастали из реальных сновидений. «Песня сирен» обладает собственными очень убедительными чарами, в то время как «Лукунду» и «Рыло» рождают мрачные мысли. Мистер Уайт наделяет свои произведения очень особенным качеством – неким косвенным блеском, обладающим собственной разновидностью убедительности.

Среди американцев младшего поколения нотка космического ужаса точнее всего звучит у калифорнийского поэта, художника и беллетриста Кларка Эштона Смита{67}, чьи причудливые писания, рисунки, картины и повествования приносят наслаждение чувствующему меньшинству. Действие повествований мистера Смита разворачивается в мире далеких, высасывающих силы джунглей на лунах Сатурна, заросших ядовитыми и радужными цветами, зловещих и невероятных храмов Атлантиды, Лемурии и забытых древних культур и сырых трясин, усыпанных пятнистыми грибами в призрачных странах за кромкой земли. Самое длинное и амбициозное из его стихотворений, «Гашишист», написано белым стихом в размере пентаметра и открывает нам невероятные и хаотические виды на калейдоскоп кошмаров в пространстве между звездами. В откровенно демонической оригинальности и плодотворности воображения мистеру Смиту, пожалуй, нет равных среди живых и покойных писателей. Кто еще среди живых может предложить читателю столь пышные, роскошные и лихорадочно искаженные видения бесконечных сфер и множественных измерений? В коротких рассказах его фигурируют другие миры, галактики и измерения, а также неведомые времена и эоны Земли. Он рассказывает нам о первобытной Гиперборее и ее черном и бесформенном боге Цатоггуа; o погибшем континенте Зотик и о сказочной, но проклятой вампирами земле Аверонь в средневековой Франции. Некоторые из лучших рассказов мистера Смита можно найти в брошюре под названием «Двойная тень и прочие фантазии» (1933).

IX. Традиция сверхъестественного на Британских островах

Британская литература, даже располагая тремя-четырьмя величайшими фантастами нашего века, явила отменную урожайность в области сверхъестественной тематики. К ней часто обращался Редьярд Киплинг, который, невзирая на вездесущую манерность, с неоспоримым мастерством справился с ней в таких произведениях, как «Призрачный рикша», «Самая лучшая история на свете», «Возвращение Имрая», «Метка зверя». Особенно ярок последний рассказ с его описаниями нагого прокаженного жреца, мяукавшего словно выдра, пятен, появившихся на груди проклятого им человека, растущей плотоядности жертвы, того страха, с которым начинают относиться к нему лошади, и о едва не закончившемся превращении этого человека в леопарда, которые читателю трудно забыть. Финальное поражение зловещего колдовства ничуть не уменьшает силы повествования или значимости его тайны.

Лафкадио Хирн{68}, странный и экзотичный скиталец, еще дальше отходит от области реального, и с высшим мастерством чувствительного поэта сплетает фантазии, невозможные для здравого, проникнутого духом ростбифа автора. Его написанные в Америке «Фантазии» содержат образцы наиболее впечатляющей дьявольщины во всей мировой литературе; в то время как созданный в Японии «Квайдан» с безупречной четкостью и тонкостью кристаллизует причудливые предания и передающиеся шепотком легенды столь колоритного народа этой страны. Присущее Хирну волшебное владение языком еще более явно демонстрируют некоторые из его переводов с французского, особенно из Готье и Флобера. В его изложении «Искушение Св. Антония» превращается в классику буйных и лихорадочных образов, облаченных в магию певучих слов.

Своего места среди живописателей потустороннего заслуживает и Оскар Уайльд, как за некоторые из вышедших из-под его пера сказок, так и за яркий «Портрет Дориана Грея», в котором чудесный портрет в течение многих лет принимает на себя все изменения своего оригинала, стареющего и пошлеющего, погружающегося в бездны порока и преступления, не теряя юности, красоты и свежести черт. Внезапный и властный кризис разражается, когда Дориан Грей наконец, став убийцей, хочет уничтожить портрет, облик которого свидетельствует о его нравственном падении. Он ударяет портрет ножом, раздаются отчаянный крик и звуки падения, – но вошедшие слуги застают портрет идеально молодым и чарующим. На полу лежит мертвец в вечернем наряде и с ножом в сердце – морщинистый, высохший и мерзкий. Они узнали своего хозяина только по кольцам.