– Глупец! – выкрикнул он. – Неужели ты не догадался, в чем мой секрет? Безголовый придурок, не способный понять, каким образом проклятие над твоим родом могло исполняться на протяжении шести веков! Разве я не рассказал тебе о великом эликсире вечной жизни? Разве ты не знаешь, что великая задача алхимии оказалась решена? Тогда скажу тебе прямо – это был я! Я! Я! Прожил шестьсот лет, чтобы исполнять свою месть, ибо я – Карл Колдун!

Боги и поэзия

Перевод Маргариты Кагановой

Сумрачным послевоенным апрельским вечером Марсия сидела в одиночестве, погруженная в смутные мысли. Невысказанные желания блуждали в роскошной современной гостиной и устремлялись из дома прочь, на восток, к оливковым рощам далекой Аркадии, которую Марсия до сих пор видела только в мечтах. В задумчивости она выключила верхний свет и расположилась на мягкой тахте под уютной лампочкой, которая заливала журнальный столик приглушенным зеленоватым светом, словно лунное сияние, просачивающееся сквозь листву, оплетающую античные руины.

В простом элегантном черном платье со смелым декольте Марсия выглядела истинной дочерью своей эпохи; но этим вечером девушка ощущала неизмеримую пропасть, отделяющую ее душу от прозаического окружающего мира. Возможно, виною тому была атмосфера чужого дома, в котором она жила, дома, где царил холод, и отношения были натянуты до того, что все вели себя друг с другом как посторонние. А может быть, дело не в доме, а в том, что, перемещаясь в пространстве, ее душа ошиблась временем и местом, и она должна была родиться гораздо позже, или гораздо раньше, или вовсе другой сущностью, не пытающейся сейчас примириться с неприглядной действительностью.

Чтобы рассеять мрачное настроение, затягивающее с каждой минутой все глубже, Марсия стала просматривать лежащий на столике журнал в надежде наткнуться на стихи, которые принесли бы хоть чуточку утешения. Поэзия, как ничто другое, всегда действовала на нее целительно, хотя механизм этого действия был непонятен ей самой. В свете великих стихов безобразие и уродство современности застывали пылью на оконном стекле, сквозь которое видишь прекрасный закат.

Она беспокойно пролистывала страницу за страницей, словно искала воображаемое сокровище, и тут взгляд наткнулся на нечто, мигом прогнавшее тоску. Если бы некий сторонний наблюдатель прочел сейчас мысли Марсии, он сказал бы, что наконец ее мечты осуществились. Всего несколько строчек, написанных верлибром, этим жалким компромиссом между прозой и божественной мелодикой стиха, когда, пытаясь возвыситься над одной, поэт не дотягивается до другой. Но тут звучал живой непринужденный голос поэта, застывшего в экстазе перед обнаженной красотой. В этих лишенных строя стихах пела гармония сфер, возникали из ниоткуда не сдерживаемые рифмой нужные слова – с такой неограниченной свободой стиха Марсия до сей поры не сталкивалась. По мере чтения окружающие предметы растворялись, и вскоре все вокруг превратилось в фантастический морок, в доисторическую синеву усыпанного звездами Млечного пути, куда ступают лишь боги и мечтатели.

Из глубины своей мечты юная читательница воззвала к звездным хорам, в восторге предчувствуя новую эпоху поэзии и возрождение бога Пана. Прикрыв глаза, она все повторяла строки, их мелодии были спрятаны глубоко, словно алмазы на дне горного потока, случайными вспышками приветствующие рождение нового дня.