Читаем Крылатый русский полностью

Крылатый русский

Какой-то Муравей был силы непомерной,Какой не слыхано ни в древни времена;Он даже (говорит его историк верной)Мог поднимать больших ячменных два зерна!Притом и в храбрости за чудо почитался:Где б ни завидел червяка,Тотчас в него впивался.И даже хаживал один на паука;А тем вошел в такую славуОн в муравейнике своем,Что только и речей там было, что о нем.Я лишние хвалы считаю за отраву;Но этот Муравей был не такого нраву:Он их любил,Своим их чванством мерилИ всем им верил;А ими, наконец, так голову набил,Что вздумал в город показаться,Чтоб силой там повеличаться.На самый крупный с сеном возОн к мужику спесиво всползИ въехал в город очень пышно;Но, ах, какой для гордости удар!Он думал, на него сбежится весь базар,Как на пожар,А про него совсем не слышно:У всякого забота там своя.Мой Муравей, то, взяв листок, потянет,То припадет он, то привстанет:Никто не видит Муравья.Уставши, наконец, тянуться, выправляться,С досадою Барбосу он сказал,Который у воза хозяйского лежал:«Не правда ль, надобно признаться,Что в городе у васНарод без толку и без глаз?Возможно ль, что меня никто не примечает,Как ни тянусь я целый час;А, кажется, у насМеня весь муравейник знает».И со стыдом отправился домой.Так думает иной Затейник,Что он в подсолнечной гремит.А он – дивитСвой только муравейник.

Августейшая персона

Так называют коронованных особ, а иногда, иронически, тех, кто слишком много мнит о себе.

Выражение исходит из Древнего Рима. Император Октавиан получил от римского Сената титул Август (Augustus – величественный) в знак благодарности за то, что этот император сложил с себя диктаторскую власть.

Авось да небось (русский авось)

Об этом выражении писатель и знаток русского образного языка С.В. Максимов в своих «Крылатых словах» (статья «Русские сваи») пишет:

«…Наше “авось” не с дуба сорвалось. В стране, где могучие силы природы свыше меры влиятельны и властительны, и в тысячелетней борьбе с ними мы еще далеко не смирили леса, не обсушили почву, не смягчили климат (как удалось это сделать, например, в тацитовской Германии), поневоле приходится на авось и хлеб сеять. По зависимости от этого на многие ли другие дела можно ходить спокойно, с верным расчетом на удачный исход и несомненный успех? Где нельзя бить наверняка, а работать все-таки надо, там поневоле приходится поступать очертя голову и закрывши глаза. Кто горьким опытом жизни беспрестанно убеждался в том, что заказной труд его непременно худо оплатится, а из десяти в девятое рабочий совсем не получит расчета, тот “обязательно” исполнит заказ “как-нибудь”, как тверские кимряки, которые шьют сапоги, пригодные лишь от субботы до субботы (их еженедельного базарного дня). И в личных интересах он поступит так же точно, с прямым убеждением, что на его век хватит. Работу, где не вознаграждается труд, а иногда еще требуют сдачи, то есть производят вычеты и штрафы, он сделает небрежно, чтобы поскорее подыскать другую и на ней наверстать испытанные и рассчитанные потери. Если со стороны скупщика и заказчика – стремление донельзя понизить цену, иногда прямые злоупотребления, то со стороны кустаря-мастера – тоже желание сбыть товар похуже.

В погоне за каждой копейкой, которых выручается так мало, о тщательной работе не много заботятся. Здесь, при крайней дешевизне изделий, “авосем” служит огромный навык в работе “небосем” – экономическая теория разделения труда».