Читаем Кровавый передел полностью

Мы с Никитиным переглянулись: оказывается, я у народных масс прохожу под кликухой «Космонавт». Из-за лыжного гидрокостюма? Или бесконечных тренировок? Во всяком случае, это лучше, чем, скажем, Санька Вырви Глаз. Что же касается занемогшего Евсеича, то, кажется, я знаю причину его болезни. По окончании строительных работ я от чувств-с выдал трудолюбивой бригаде премию, после получения которой деды деморализовались на несколько секунд, а потом провалились сквозь землю. В тартарары праздника. А, как известно, после праздников наступает горькое похмелье. Наш же праздник был впереди. И похмелье тоже.

Пришли мы вовремя. Резо пытался вырвать из пасти Тузика кусок мяса. Оба рычали, как на Олимпийских играх по перетягиванию каната. Девушки повизгивали, переживая скорее за животину, чем за человека разумного.

— Фу! — крикнул я.

Пес выполнил команду; он был послушен, как солдат первого года службы; он разжал пасть, кобельсдох. И Резо-Хулио сел. Сел он, правда, неудачно. Но с куском мяса в руках. Но сел в небольшое корытце, где томился в уксусе шашлык. Все рассмеялись. Даже Тузик. И принялись шутить по поводу филейной части неудачника. Словом, праздник начинался с веселой шутки.

Потом мы с Резо отправились в дом искать портки. Не трудно догадаться, для кого? Никитин на четвереньках, похожий в такой позе на Тузика, занялся костром. Девочки спасали мясо — нанизывали на шампуры.

Моему другу повезло: были найдены офицерские галифе времен первой оттепели имени Никиты Хрущева. Однако Резо принялся вредничать, мол, они широки ему в коленях, он чувствует себя как пингвин в Африке. Я предупредил, что другой формы одежды нет и выбор у него богат: или в галифе или без.

— Вах! И это мой друг, который вдруг!.. — вскричал Резо-демагог. Поистине, друзья познаются в беде.

— И в галифе, — ответил я и ушел, чтобы не усугублять проблему с портками. Иногда так и хочется натянуть их на некоторые привередливые головы. Потому что у многих верхняя часть тела, которой они едят, схожа с нижней частью, которой они думают.

…Дым костра тянулся над моим маленьким картофельным полем, окутывая его. Как говорится, дым Отечества — и сладок и приятен.

Пес затаился в тени сарая, со скорбью наблюдая за действиями людей. Те готовились испортить мясо на будущих рубиновых углях.

Я сел на крыльцо. Что может быть прекраснее чувства гармонии, возникающего от предвечерней сини небес, от деревьев, клубящихся, повторюсь, изумрудной дымкой, от обновленного сарая, от огорода, от скорбящего Тузика, от костра и людей, хлопочущих возле него. Что может быть прекраснее чувства вечной природы и вечного мира?

Я сентиментален, как русский турист на берегу Мертвого моря, это правда; что делать, у каждого из нас свои маленькие слабости.

Неожиданно, подобно инородному телу, в этот гармоничный мир ворвался Резо, воплем сообщая о своем лихом появлении. В галифе. Пингвин в Африке выглядел куда привлекательнее, чем наш друг. Тузик забрехал, мы дружно поприветствовали обновленного, как забор, Резо словами о его чересчур привлекательном виде. Для местных доярок и телятниц, единственных ещё работающих в республике эмбриональной демократии. И трудятся лишь по причине того, что жалко скотину. Однако не будем о грустном. Нет такой демократии, которая бы прижилась у нас. Пережуем и эту, декоративную, как корова пережевывает траву-мураву.

— Вах! Что понимаете в мужской красоте! — возмущался Резо, парусинил галифе. — Дэвушкам я нравлюсь! А?

Девочки смеялись и требовали поставить махолет на службу обществу. Резо отправился к костру гонять дым, а я — встречать дорогого и ожидаемого гостя.

Дед Евсей. Бедолага, вид у него был, как у кинутого в кювет рваного башмака. Или как у передавленного автогрузовиками пешехода. В чем дело?

— Так это… погуляли, — оправдывался старик, — на премию, чтоб ей!.. Грибочков, кажись, не тех куснули. Трюфлялями вроде прозываются.

— Ничего, Евсеич, выдюжим, — сказал я. — Подлечимся у костерочка.

— Эт'точно, сына, клин клином вышибают.

Вот что делает с простым русским человеком капиталистический образ жизни. Хворает он от него. И телом, и душой. Травится заморскими трюфелями и прочими кормовыми, продержанными с полста лет подачками.

— Резо! Плесни Евсеичу для бодрости духа, — попросил я. — Это дед Евсей, ударник частного строительства, — и показал рукой окрест. — Прошу любить и жаловать.

— А чего жалуете, батоно? — засуетился человек в галифе, прекратив ими отмахивать дым и раздувать пламя. — Нашей горькой? Или «Наполеону»?

— Нашу-нашу, братки, — уксусно сморщился старик. — От чужого того… несет, как куренка.

— Садитесь, дедушка, — предложила Ника.

— О, тута девицы-красавицы? Добре-добре…

Я понял, что процесс пошел. И мое присутствие пока не обязательно. Я переоделся в спортивный костюм и, когда появился перед праздным людом, то был встречен восторженными воплями.

— О Космонавт-Космонавт, — кричал Евсеич. — Счастливого полету! Кажется, он уже частично вылечился. Его поддержал Резо:

— Я — Земля! Я своих провожаю питомцев!

Петь ему в хоре имени Пятницкого. Его, моего друга, поддержал Никитин: