Читаем Кровавый передел полностью

На тридцать третьем километре действительно дежурило подразделение бесстрашной дивизии имени Ф.Э. Дзержинского. Грудой металла чернели БМП; у костра грелись солдатики, похожие на французских вояк, отступающих зимой от белокаменной. Они, отечественные лейб-гвардейцы, не обратили внимания на одинокую, замызганную машину частника.

Скоро проявились искрящиеся, искусственные звезды большого города. И ночное небесное полотно тоже искрилось звездами. И я, мчась в теплой уже машине, ещё не знал, что мне предстоит трудный выбор между землей и небом. Я этого не знал и был вполне счастлив.

Помню, что в берлогу свою, родную и долгожданную, я вернулся часу в четвертом. Ночи? Утра? Помню, я позвонил Никитину и сообщил, что уже дома и буду спать как убитый. Никитин сообщил, что передал дискеты генералу Орешко. Генералу? — удивился я. Да, ответил мой приятель, получил на днях. Ну и сукин кот, на это сказал я, кому звездочки, а кому ежа в жопу.

Потом я забрался под кипяток душа. И стоял под ним около часу, смывая с себя все: холод, кровь, отчаяние, смерть, снег, секреты, пепел, сны, бои средневековых рыцарей, образ Прекрасной Дамы, пельмени с медной пуговицей, плач младенца, тюльпаны, шарик рулетки, бесконечные туннели-лабиринты, разноцветные «светлячки», детектор лжи, вопросы, безумные идеи, теории о происхождении человечества, звезды, алмаз Феникс, зомби на прогулке…

Помню, после душа я почувствовал неприятный озноб, точно в мою систему проник болезнетворный вирус, пожирающий живые клетки.

Помню мысль — заболеть ангиной, выкарабкавшись из смертельного подземельного капкана? Как глупо. Эх, Саша-Саша, на такое способен лишь ты, тяпа-растяпа… Тяпа-растяпа… Так меня называла мама… Мама?.. И я увидел её знакомый силуэт, но очень далеко… в глубине какого-то туннеля…

— Мама? — закричал я, и жесткая неведомая сила швырнула меня в воронку этого туннеля, и я помчался по желобу все быстрее и быстрее…

Меня швыряло из стороны в сторону; и та же дикая сила спиралью вкручивалась в мои кишки. И боль была такая, что я плакал, как младенец. И казалось, нет спасения от этой боли, разрывающей в клочья плоть. Потом она стала утихать. Впереди забрезжило, по-иному и не скажешь, световое пятно, которое все увеличивалось и увеличивалось… И в конце концов я оказался в свободном, светло-туманном пространстве. Потом силы земного притяжения опустили — мое тело? мою душу? — и мне почудилось, что я стою на поле, на родном картофельном поле. И впереди я увидел знакомого человека и прошептал:

— Мама! — И закричал: — Мама! — и понял, что живу, что лежу в собственной койке, а у светло-зимнего окна стоит… — Мама! — повторил я, хотя уже понимал, что ничего нельзя вернуть. Ничего.

На мой голос женщина оглянулась — и я узнал Нику. Ника?

— Ника? — удивился я, ощущая необыкновенную слабость во всем теле, будто из него выбрали весь воздух. — Ты почему здесь? Что ты… — И недоговорил, устал.

Девушка неожиданно исчезла — и я услышал её испуганно-радостный голос:

— Он говорит… говорит…

Хм! А почему бы мне не говорить? Что случилось?

И появился грубый и недовольно пыхтящий силой Никитин.

— Здорово, симулянт.

— Что? — прошептал я.

— Ничего-ничего, — забурчал мой друг. — А ну-ка, хлебни растворчику лечебного.

Несмотря на сопротивление, в мой организм был влит литр горько-полынной дряни. Потом за хорошее поведение я заработал несколько ложек малины-калины-рябины. И чаю.

Затем началась излишняя и утомительная кутерьма. Я только лежал и моргал, как кукла, в тщетной попытке разобраться в происходящих вокруг моего тела событиях.

Когда появился старичок в белом халате, который принялся меня обстукивать, общупывать, обсматривать, я понял, что, кажется, заболел. С этой мыслью я уснул. Без сновидений — был лишь удивительный, светлый покой, словно я, маленький, качался в гамаке, и день был летне-погожим, с мягкими красками родного отечества.

Потом я проснулся — и почувствовал нестерпимое желание прогуляться кое-куда. Выбирать не приходилось: или под себя, или на себя, или, проявив волю к победе, пробиться к цели. Цель — унитаз! Это была не эфемерная цель, как коммунизм, а вполне конкретная. Мой путь к нему, родному унитазу, был куда тяжелее, чем все прошлые блуждания по подземным и небесным туннелям. Меня шатало-болтало-мотало из стороны в сторону, будто я находился в эпицентре той самой океанской Спирали-волны, из которой частично и приключилась вся наша веселая жизнь.

Я победил природу. Никогда не думал, что человеку так мало нужно для счастья; помолиться, стоя над унитазным лепестком, — только и всего. От всей души.

Когда я возвращался, такой счастливый, то был пойман (хорошо, что без улик) вернувшимися из магазинов Никой и Никитиным. Они вкусно пахли морозцем, снегом, елкой, мандаринами, конфетами — словом, будущим Новым годом. Дед-Мороз и Снегурочка в ужасе завопили на меня и затащили снова в койку. Я было возмутился:

— Что вообще происходит? Какой день? Какой год? Какая страна?

— Сначала ам-ам, сказки потом, — и накормили лекарствами, манной кашей, мандаринами и чаем с малиной-калиной-рябиной.