– Меня заставляют, понимаете? Вляпался. Увяз коготок – всей птичке конец! И вас хотят тоже утащить. Потому что вы исполнительная, таких любят везде, хоть под водой, хоть у черта на куличиках. Давайте так, Надежда… какое правильное все же у вас имя… Давайте так: как только выживете, сразу бегите из этих краев. Бегите, пока не выдохнетесь. Про меня забудьте, я человек конченый. Бегите!

Моренко метнулся к Наде, ухватился за руль и неожиданно резко вывернул его вправо. Надя закричала, но крик застрял в горле от первого же сильного удара. Автомобиль на полном ходу сорвался с трассы, его подбросило вверх и в сторону. Фары выхватили стремительно приблизившиеся стволы деревьев, а потом лобовое стекло как будто вспухло и разлетелось на сотни мелких осколков. Ремень безопасности сдавил грудь, голова болезненно дернулась, где-то в шее будто порвали нить, и огромная раскрывшаяся подушка заполонила перед Надей взор, ударила по носу, перекрыла кислород.

Из Нади вышел воздух, из каждой клеточки, и она потеряла сознание.

<p>Интерлюдия</p>

Дело было так.

На рыженькую девчонку у Коли был неунывающий стояк, но она заглядывалась на подкачанных старшеклассников и студентов, а не на щуплого костлявого одноклассника, который вдобавок еще и с прибабахом.

Коля завидовал, страдал, но все, что ему оставалось, – это дрочить в дырку уличного туалета, что стоял на заднем дворе родительского дома. Рыженькая в его ярких мечтах стонала от удовольствия, закидывала ножки на плечи, сжимала руками собственную маленькую грудь, а сквозь растопыренные пальчики с красными ноготками проглядывали красные же набухшие соски.

Коле много не нужно было, он кончал секунд за тридцать, но, когда грезы отступали, приходила реальность, в которой рыженькая сидела через две парты спереди, шушукалась с подружками, заигрывала с Пашкой и Толиком, а на Колю если и смотрела, то с недоумевающим высокомерием.

Он к ней боялся подходить. Не стеснялся, а именно боялся, потому что знал, что отошьет, обсмеет, а еще и натравит кого-нибудь из своих ухажеров. А Коле проблем не нужно было. Поэтому, подрочив, брал гитару, уходил к яблоням, которые росли в глухом участке огорода, и там, сидя в неприметном уголке под ветками, бренчал наивное, болезненно лезущее из глубины души.

Он думал: телки все одинаковые.

Он думал: как сороки, ведутся на деньги и славу.

Он думал: в жопу эту рыжую, несколько раз, да чтоб стонала от боли.

Он думал: стану известным, примчу в Бореево на личном автомобиле, и всякие рыжие и ее подружки будут ползать у моих ног.

Так он думал, поигрывая на старенькой гитаре, которую папа привез из Чехословакии. Две струны у нее давно не настраивались, колки стерлись, но новых струн в Бореево купить было нельзя, нужно ехать в Ярославль, а это три с половиной часа на автобусе.

К выпускному Коля сочинил четыре песни, грустные и живые, которые стеснялся играть кому бы то ни было, кроме бабушки. Бабушка, слушая их, плакала и говорила, что Коленьке прямая дорога в Москву. А он знал, что пальцы еще не так свободно бегают по струнам, что голос дрожит и ломается, а гитара фальшивит. С таким набором не в столицу, а на базар.

Однако же кто-то прознал, что он сочиняет и играет, в общем-то, неплохо. Наверное, от бабушки слух разошелся. Его пригласили к завучу, сутулому старику Корнею Иосифовичу, который был обвешан орденами, как новогодняя елка – игрушками. Старик посадил Колю перед собой, протянул гитару, пыльную, но отлично звучащую. Коля наиграл, пропел – сначала стеснялся, потом вошел во вкус. Корней Иосифович, как бабушка, пустил слезу и распорядился освободить Колю от экзаменов, чтобы он подготовил концертную программу на выпускной.

У Коли тогда перехватило дыхание от радости и гордости. Вечером он дрочил с особым удовольствием, потому что в скользких грезах рыженькая отдавалась не просто Коле, а известному музыканту Николаю Моренко. Он трахал ее под звуки собственной песни.

На выпускном Коля выступил сразу после хоровода народного творчества и единения республик.

На огромной освещенной сцене, где обычно стояли учителя, теперь стоял он сам, с гитарой наперевес, перед стойкой микрофона, и слеп от ярких софитов, бьющих аккурат в глаза. Зрителей не было видно, но он слышал их: дыхание, покашливание, перешептывание, даже моргание их ресниц и потирание пальцев. Где-то там сидела рыженькая. Возможно, обнаженная и влажная от желания.

Коля заиграл. Он исполнил три свои песни и три чужие. Несколько раз сфальшивил, дважды сбился. Но это не имело значения. Важными были эмоции. Где-то на середине выступления Коля испытал оргазм, но не внешний, а внутренний. Все его тело содрогнулось от экстаза, ноги едва не подкосились, пальцы похолодели, а в висках застучало. Он понял, что больше не желает рыженькую. Он хочет трахать искусство. Фигурально выражаясь, конечно. Этот оргазм вышиб из него душу.