Читаем Кровавые легенды. Европа полностью

Однажды Макарий, идя по Нитрийской пустыне, нашел человеческий череп. Он прикоснулся к нему пальмовой палкой, и череп, вопреки законам природы, издал жуткий хрип и стон. Макарий понял, что это голос души умершего человека, которому принадлежал череп, и спросил эту душу, глядя в глазницы черепа: «Кто ты?» Из черепа раздался голос, уже не столь жуткий, но человеческий и осмысленный. Голос отвечал: «Я был жрецом, служителем Ра, Горуса, Осириса. Я знаю тебя, Макарий, в тебе обитает Дух Божий. Многие из наших знают тебя. Потому что ты молишься о наших душах, брошенных в адскую пропасть, погруженных в мучение, которому нет конца. Когда ты, по своей доброте, которую мы не понимаем, молишься о нас, мы получаем некоторое облегчение мучений». Макарий спросил: «В чем же это облегчение?» Голос из черепа отвечал: «Сколько отстоит небо от земли, столько огня под нами и над нами. Мы стоим, как безжизненные идолы, посреди огня, и никто из нас не может видеть никого другого, поэтому, кроме ужаса адского пламени, нас мучает ужас одиночества. Ты не можешь представить, что это за мука! Бездна огня и бездна одиночества! Бездна в бездне, и моя одинокая душа в сердце этого бесконечного кошмара, отрезанная от всего и всех: от Вселенной, от родины, от земли, от воздуха, от воды, от солнечного света, от родных и друзей, от Бога Создателя. Но когда ты, движимый желанием сердца своего, молишься о таких, как я, не зная даже наших имен, но поминаешь в молитвах безымянное множество грешников, заключенных в аду, то мы благодаря тебе чувствуем нисхождение милости Божией к нам, в наш ад. Эта милость в том, что мы начинаем видеть лица друг друга, и это великое утешение для нас, ибо отступает ужас одиночества». Макарий заплакал от сострадания к несчастным мертвецам и сказал: «Горе тому дню, в который родился человек, если только таково утешение в этой муке! Но скажи: твоя мука самая страшная или есть еще страшнее?» Голос из черепа ответил: «Ниже нас мука еще страшней. Нам, язычникам, оказано еще какое-никакое снисхождение. А ниже нас мучаются ваши – христиане. Те, кто делами жизни своей отреклись от заповедей Божьих, соблюдать которые поклялись».

Бальтазара, еще юношу, потрясло в этой истории то, что христиане, попавшие после смерти в ад, мучаются сильнее всех других, неуверовавших, но особенно потрясло его то, что святой Макарий молился Богу о милосердии к душам умерших язычников, обреченных на адские муки. И то были не родственники его, не знакомые, но чужие люди, которых он даже не знал по именам, однако все же молился о них.

Бальтазар попробовал представить себе эту молитву.

Ночь. Бескрайнее звездное небо над Нитрийской пустыней. И в темноте, под этим небом, стоит человек и молится Богу… Как же именно он молится? Наверное, так: «Господи, будь милостив к тем умершим, кто не познал Тебя при жизни, но поклонялся идолам и мучается теперь в аду, облегчи их страдания, если есть на то воля Твоя». Пусть не теми же самыми словами, но суть молитв была наверняка такой.

И Бальтазар сам начал молиться о душах, заключенных в ад.

С годами эта привычка превратилась у него в традицию: один раз в месяц он выделял ночь, которую проводил без сна и в молитвах об облегчении мучений язычников и еретиков, находящихся в аду, – не о полном спасении душ из ада, ибо понимал невозможность этого, но хотя бы о некотором ослаблении загробных мучений.

Сначала приходилось принуждать себя к таким молитвам – душа противилась этой практике: молиться о каких-то отвратительных незнакомцах, врагах Бога и Церкви, казалось противоестественным, все равно что копаться в зловонной мертвечине. Хотелось бросить это занятие и отмыться от скверны, которой покрывалась душа во время таких молитв.

Но останавливала мысль о Макарии Египетском: ведь он же это делал, а он был несомненно свят.

Умом Бальтазар понимал, что следует подражать святым и стараться хоть немного делать то, что делали они, но сердце противилось этому пониманию, было мерзко и тошно, молитва скрипела на зубах, как песок. Поэтому и приходилось себя принуждать.

И принуждение дало плод: чувство омерзения ушло, молитва пошла легко, Бальтазар начал находить в ней удовольствие. К мертвым язычникам и еретикам, о которых молился, он стал относиться без ненависти, без ледяного презрения и торжествующего злорадства; теперь они вызывали у него жалость. Пусть ему отвратительны их убеждения, философские и теологические, и он до самой смерти будет бороться с такими, как они, но умерших просто по-человечески жаль. Это ведь люди, сотворенные по образу Божию, как и он, только сбившиеся с пути. В сущности, это заблудшие дети, пропавшие в темном лесу идей.