Читаем Кровавые легенды. Европа полностью

– Сам не знаю. Это было… как минимум чудовищно. Знаете, когда я вселялся в кого-то, у меня всегда возникала ассоциация с изнасилованием – будто я насильник, растлевающий невинную девицу, простите за сравнение. Но в тот раз мне показалось, будто я сам – девица, которую насилует огромная толпа, целое море людское. Это было настолько запредельно противоестественно, что я даже получил наслаждение. Признаюсь, у меня есть эта черточка в характере: наслаждаться тем, что доходит до крайности и перехлестывает через край. Я едва было не потерял себя и не остался там, в этом необъятном киселе всеобщей слизи. Возвращение к моему телу, оставленному дома, к его человеческой форме – это казалось мне отвратительным, настолько я проникся идеей всеединства, в котором упразднены индивидуальные формы. Но вместе с восторгом и наслаждением, которые я испытал в мире победившей любви и единения, во мне извивалось тонкое, как волосок, червивое чувство тошноты. И как ни тонко было оно, но все-таки вызвало у меня рвотный спазм. И я выблевал самого себя обратно – в мой мир и в мое время. Вернувшись и придя в себя, я продолжал ощущать восторг всечеловеческого единения. Я бегал по улицам Лодзи, набрасывался на людей, чтобы заключить их в объятия, признаться им в любви и бежать дальше – к другим людям, которых я старался озарить своей любовью и заразить восторгом. Меня хлестали по щекам, били под ребра кулаками и ногами, плевали мне в лицо, но я получал лишь наслаждение. Я даже открывал рот, когда мне плевали в лицо, и ловил губами чужую слюну. Но иногда состояние любви к человечеству сменялось у меня исступленно-мрачным желанием всех замучить, задушить, убить, и я прятался в нору, забивался в темный угол, боясь высунуть нос наружу, понимая, что, едва увижу хоть одно человеческое лицо, – не сдержусь и вопьюсь в него зубами. В эти моменты я ненавидел всех за то, что они разделены друг с другом, обособлены, разграничены, и каждый скован проклятием собственной индивидуальной формы. Тогда, от греха подальше, я решил предаться страсти путешествий и вновь сбежал в будущее. Но – странное дело – попал сюда, в семнадцатый век. Из двадцать первого! Чего в принципе быть не может. И мало того, у меня почему-то не получается вернуться обратно. Путешественник в будущее возвращается в свое время с той же легкостью инерции, с какой маятник, качнувшийся влево, летит потом вправо. Но нет, я тут застрял, как в трясине. Что-то здесь нечисто! Какой-то во всем этом подвох: в самой этой эпохе, в людях, которые ее населяют, в Филиберте ван дер Хайде, в которого я вселился. Не знаю, что здесь не так, но что-то не так.

– Вы меня удивляете, – произнес Бальтазар. – Говорите: «Что-то здесь нечисто», – в то время как сами пользуетесь услугами нечистого духа, демона, который перебрасывает вас из эпохи в эпоху. Если только он действительно перебрасывает, а не морочит вам голову ловко состряпанными фантазиями.

– Да не в демоне же дело, как вы не понимаете! – раздраженно процедил Филиберт.

* * *

Бальтазар сильно удивил Желле, ответив на вопрос о том, когда ему угодно будет поговорить с Дидериком.

– Мне уже нет нужды разговаривать с Дидериком. Я имею достаточно сведений, чтобы понять, приверженцем какой еретической секты он является. Сейчас самое главное – выявить других еретиков, которые, возможно, затаились среди монастырских братьев. Если я поговорю с Дидериком и заставлю его сознаться, то это может помешать нам выявить других еретиков. В тюрьме при магистрате есть стены, а у стен, как известно, всегда имеются уши. Что, если еретики окопались и в магистрате? Тогда разоблачение Дидерика станет им ведомо, и что прознали одни еретики, то прознают и другие. Сообщники предупредят сообщников, и злоумышленники, засевшие в монастыре, станут сугубо осторожны, что усложнит их выявление. Посему не будем тревожить Дидерика, пусть сидит себе в камере, он все равно не уйдет от правосудия, а мы займемся ловлей более глубоководных рыб.

– Что вы предполагаете сделать? – спросил Желле, холодно блеснув глазами.

– Для начала я зачитаю вам фрагмент из трактата Альфройда о смирении. – Бальтазар открыл книгу, которую Желле принес ему несколько дней назад, и зачитал оттуда: – Вот что он пишет в разделе о признаках святого смирения, в которых оно проявляется, когда получено в дар от Господа: «Описание признаков божественного дара смирения мы находим в книге “Actus beati Francisci et sociorum eius”, сиречь “Деяния блаженного Франциска и спутников его”. Там, в главе про смирение брата Массео из Мариньяно, мы читаем, как Массео умолял Господа даровать ему смирение, без которого он чувствовал себя достойным ада, и даже выразил желание отдать глаза свои в обмен на дар смирения, а когда наконец получил тот дар, то следующие признаки смирения, как повествуется, проявились у него: