Читаем Кровавые легенды. Европа полностью

– Способ убийства представляется крайне подозрительным. Жертва, безумная женщина, была нанизана на кол. Затем ее сунули головой в костер. А после опаления в костре ее частично съели, а именно были высосаны глаза и объедены губы. Убийцу застали рядом с жертвой. Да, он признался в преступлении. Но на вопрос, зачем он это сделал, отвечал, что у него временно померк разум. Выполняя свои обязанности в лечебнице, он слишком впечатлился наблюдением за безумцами и заразился от них помрачением рассудка, вот и сделал то, что сделал, не отдавая себе отчета. Для магистрата этого признания оказалось достаточно, чтобы поставить точку в деле, но мне видится здесь намек на что-то, чего я понять не могу, однако же слишком явственный намек. Способ убийства похож на ритуал жертвоприношения или инициации какого-то культа, однако я не смог этот культ определить. И никто, с кем я консультировался, не смог. Тогда-то я и подумал о вас. Вы специалист по еретическим сектам восточных схизматиков. Мне из этой области знакомо только движение богомилов, или фундагиагитов, зародившееся в Болгарии, оттуда проникшее в Сербию, Боснию и Византию, а затем в Италию и Францию и повлиявшее на движение катаров. Быть может, и здесь мы натолкнулись на след некой ереси, проникшей откуда-нибудь из Восточной Европы или Азии? А если так, то приверженец еретического культа не может быть одиночкой, у него должны быть сообщники. Признавшись в преступлении, он, однако, скрывает цели, которые преследовал. Поэтому, кстати, посылая письмо к вашему кардиналу, мы решили не раскрывать в нем никаких подробностей, ведь если здесь, в Хертогенбосе, окопались тайные еретики, то им может стать известно содержимое письма, и тогда они могут принять меры к тому, чтобы укрыться как можно надежней. Вот почему в запросе об отправке к нам консультанта мы не сообщили истинную причину.

«А у него хорошее чутье и здравая предусмотрительность, надо отдать ему должное», – подумал Бальтазар, вслух же сказал:

– Возможность еретического фактора исключать нельзя. Убийство и впрямь не похоже на спонтанный акт в результате припадка душевного помрачения. Да, очень вероятно, что вы правы и убийство ритуальное.

Желле, довольный тем, что сумел произвести на Бальтазара благоприятное впечатление, обещал навестить его завтра, тогда же подробно поговорить о деле, а пока пожелал ему приятного отдыха в гостинице и, ввиду позднего времени, удалился, оставив кувшин изысканного розового кларета, который преподнес Бальтазару в подарок.

Вино и вправду оказалось прекрасным, как заверял Желле.

Поужинав и прочитав вечерние молитвы, Бальтазар начал готовиться ко сну.

Прежде чем затушить свечи, он внимательно осмотрел комнату, запоминая каждую деталь.

Когда-то в детстве ему снились обыкновенные сны. Так, по крайней мере, казалось ему в воспоминаниях, однако он допускал, что светлые воспоминания детства могут быть и ложными. Впрочем, в дебри собственного прошлого Бальтазар углубляться не желал, поэтому ограничивался обобщенной картиной памяти без конкретных деталей. В юности время обыкновенных снов прошло, и сны его стали однообразным мучительным кошмаром.

Каждую ночь Бальтазару снилось, что он наблюдает за собой спящим со стороны. Он видел во сне ту же самую комнату, в которой ложился спать, те же предметы, что и наяву. Сон в точности воспроизводил обстановку яви. Несмотря на темноту, во сне он все видел отчетливо. По воздуху растекались черные кляксы, словно чернила просачивались сквозь ткань. Эти кляксы текли в пространстве, и вскоре из них формировались фигуры, подобные человеческим, разве что рук у них было больше, чем положено человеку: четыре, шесть, семь. Эти многорукие существа начинали колдовать над спящим телом Бальтазара. Убирали покрывало, разрезали сорочку, в которой Бальтазар спал, вскрывали его тело от горла до паха, что-то вынимали изнутри – какие-то странные, нечеловеческие органы. Прочищали их, удаляли что-то, обрезали некие отростки, затем вставляли обратно в тело, копошились внутри.

Пробудившийся Бальтазар снимал свою сорочку, осматривал тело в поисках шрамов, порезов и швов, но ничего не находил. Осматривал он и грубую ткань сорочки там, где ее резали, но и тут не было следов.

А пока черные фигуры делали свое дело, голое «я» Бальтазара, зависшее в воздухе в стороне от тела, наблюдало за всеми манипуляциями, чувствуя тошнотный ужас. Творилось что-то запретное, аномальное и беззаконное.

Много лет наблюдая это в снах, из ночи в ночь, Бальтазар все не мог привыкнуть к зрелищу, не мог смириться с противоестественностью происходящего. Точность обстановки, соответствие всех мельчайших деталей тому, что он видел наяву, – это только добавляло ужаса.

Всякий раз Бальтазар внимательно осматривал комнату перед сном, стараясь запомнить каждый предмет и его положение, чтобы потом уличить сон в несоответствии, в расхождении с явью, но не находил ни одной улики против сна. Сон скрупулезно воспроизводил действительность, словно вовсе и не был сном.