Я прикинул площадь сечения башни. Упростил многоугольник до окружности, взял радиус на глазок, пи-эр-квадрат… выходило сто пятьдесят – двести квадратных метров.

Стас наугад поводил по гладкой панели ключом-картой от номера, но по выражению его лица было видно, что он ни на что не рассчитывает.

– В гости нас, похоже, не позовут, – сказал я.

– Если только у вас нет лишнего состояния.

– О каких цифрах речь?

– Ничего официального. Только слухи. Но сколько бы вы отдали за вечную жизнь?

Я часто думал об этом в последнее время.

Как воспринимать неизбежность смерти – с ужасом, сожалением, безразличием или облегчением? Я верил, что смерть – конец всему, и не боялся исчезновения. Абсолютное небытие – то, что каждый из нас всецело заслужил. Не вижу в этом трагедии, зла, скорее благо: вечная жизнь привела бы к невыносимой скуке, боли, отсутствию новизны.

В моей жизни было много хорошего: любовь, отцовство, дружба (или ее иллюзия, неважно), книги, беседы, прогулки, путешествия, вкусная еда, фильмы, музыка, архитектура, философия… Смерть жены и сына украла мнимую осмысленность жизни, способность радоваться мелочам, так что моя смерть заберет разве что обыденные потребности. Смерть принесет облегчение. Мир останется без старика, которого я вижу в зеркале по утрам, мир не заметит этого, а когда-нибудь исчезнет и сам мир.

Поэтому страх смерти – это не про меня. Мышиная возня скоро прекратится, а мои скромные достижения – ворох статей и научных работ – канут в Лету. Даже от великих произведений искусства не останется и следа памяти, когда погаснет или взорвется солнце. Голодный вакуум проглотит останки планеты и воспоминания о человеческой истории. Останется лишь космическая пыль. Бессмертия не существует, как ни крути.

Возможно, все, что у меня осталось, – это слабый интерес: что дальше? И обычное для человека желание копаться в прошлом, надежда выковырять из его складок хоть немного крошек былого счастья. Меня кое-что волновало, только и всего. Например, перспектива разговоров с невесткой о погибшем сыне. Или желание понять, что чувствуют люди (даже заблуждаясь), собравшиеся пережить не одно поколение обычных смертных. Такие вот движущие стимулы.

Но сколько бы вы отдали за вечную жизнь?

– Сколько угодно, – ответил я, понимая, что Стас обобщает: умирать не хочет никто. – Все, что у меня есть.

«Я не хочу жить вечно, я просто не хочу умирать». Кто это сказал? Какой-нибудь Вуди Аллен, фильмы которого обожала Люда и который так и не дождался урожая молодильных яблок.

Темные панели были сухие и едва теплые. Мои пальцы нащупали узор из царапин, рука поднялась выше, исследуя. Царапины оказались короткими бороздками, нанизанными на вертикальную прямую канавку, идущую вдоль ребра панели.

Я отнял руку, надел очки и приблизил лицо к дымчатому стеклу.

– Нашли замочную скважину? – спросил Стас. – Отзываем Бильбо Бэггинса?

– Огамическое письмо, – сказал я. – Тайнопись кельтов.

– Уверены?

– Да.

– И что здесь написано?

– Вы меня переоцениваете.

– Жаль. Хотя вряд ли это инструкция «Как попасть внутрь».

– Вряд ли, – согласился я.

Но в голове уже знакомо скрежетало и крутилось. Кельты. Кельты, которые не давали мне покоя весь вчерашний день. Стеклянная «загробная» башня. И наконец, фоморы, темные сиды…

Сверхъестественные существа, колдуны, обитающие одновременно в двух мирах. В нашем и потустороннем. Часть тела здесь, часть – там. Отсюда ущербные одноглазые, однорукие, одноногие формы. Большинство фоморов смотрелись безобразно и омерзительно, но были и вполне красивые по человеческим меркам создания.

Однорукий куратор.

Одноглазый куратор.

Явившиеся из-под холма.

– Выглядите так, будто пора собрать всех в одной комнате и вывести убийцу на чистую воду. – Стас пристально смотрел на меня.

Я пождал губы и покачал головой.

– Ерунда в голову лезет.

Мы недолго покрутились у башни, углубились недалеко в лес, вышли на тропу со стендом «Пешие маршруты», а после вернулись к «санаторным» корпусам. Стас предложил погонять шары на бильярде, я сослался на ноющие колени и поднялся на свой этаж.

Одиночество глубоко въедается в повседневность. Становится привычкой, которая симбиотизирует с другими привычками. Алкоголем. Коллекционированием. Чтением.

Я заперся в номере (судя по влажным улиточным следам на плитке, кто-то был здесь в мое отсутствие) и погрузился в «Водолазов».

Тени сознания пришли в движение, но я не тешил себя надеждой понять этот танец.

<p>Глава 6</p>

Инфернальные водолазы рыскали по наслоению миров в поисках «утопающих» – удушенных кошмаром обыденности героев. Но не для того, чтобы поднять на поверхность, спасти, а чтобы окончательно утащить на потустороннюю глубину.

Роман «Водолазы» работал по схожему принципу: повествование хватало за волосы и тянуло на дно.