— Итак, по порядку. — Он снова сел напротив нее, потер раздвоенный подбородок и свесил длинный правильный нос к разбираемой рукописи. — …Желтый наемный экипаж… дама… дворник… ничего особенного… первая встреча с Тургеневым… «Онанизм», между прочим, явам не подсовывал — сами у меня взяли… все эти разговоры о любви… так… так… так…

Любовь Яковлевна распорядилась насчет кофия и печений, требуемое незамедлительно было подано.

— Этот ваш муж… Стечкин… вроде бы живет с героиней в одном доме… почему же о нем так мало… что он за человек? Чем дышит, о чем думает? Какую функцию исполняет на земле?

— Игорь Игоревич — второстепенный, вспомогательный персонаж, его рефлекции никому не интересны и могут лишь отвлечь от действия. — Любовь Яковлевна придвинула гостю полную сахарницу. — Зачем же место занимать?

Тургенев хмыкнул и перевернул несколько листов.

— Этот ненормальный… маньяк… Черказьянов. Он что, не может себе за полтинник проститутку взять? Отчего непременно ему героиню подавай?

Любовь Яковлевна пожала плечом.

— Мужская патология… зациклился… амок…

— Ладно, с такого и взять нечего. — Иван Сергеевич с хрустом разгрыз лакричную конфетку. — А что за «головку с вьющимися волосами и проникающими в душу глазами» набрасывает на полях ваша Стечкина? — В голосе мэтра отчетливо прозвучали нотки ревности. — Почему бы ей не рисовать портрет того же Тургенева?

— Это уже женское… романтический герой… мечта…

— Мечтать надо конкретно! Под боком властитель дум, живой классик, мужчина в расцвете возможностей! И что же — променять его на какую-то выдумку, фантом, химеру!.. Если хотите, чтобы роман удался, Стечкина просто обязана вступить в связь с Тургеневым.

— Но произведение еще не окончено, — схитрила Любовь Яковлевна, — дальнейшие события покажут…

Иван Сергеевич пригубил кофий, прислушался к ощущениям и выпил с полчашки. Стечкина закурила вторую папиросу, Тургенев, напротив, задавил в пепельнице расползшийся толстый окурок.

— События покажут, — повторил он, — а что планирует автор? Мужа, как я понимаю, сейчас нет дома, так, может быть, поднимемся в спальню? Кстати, я посмотрел бы, хорошо ли вы описали будуар, не упустили ли какой существенной детали…

Перегнувшись через стол, молодая писательница положила ароматную ладонь на большую холеную руку классика.

— Я знаю — читатель ждет постельных сцен, и они непременно будут. Вы — герой моего романа, соперников у вас нет… давайте же повременим хоть несколько глав… не станем ломать композиции произведения… сейчас мы обсуждаем уже написанную часть и должны завершить начатое…

Наставник несколько задержал прелестные пальчики. Потом отпустил.

— В чем-то вы логичны…

Сноровисто и быстро он загасил в себе любовный пожар, затоптал тлеющие уголья.

В диванную доставлены были новый кофейник, бриоши и сласти.

Иван Сергеевич снова углубился в рукопись, отбросил на сторону разобранные пассажи, положил на язык яблочную пастилку, отхлебнул горячего, тонизирующего.

— Тогда продолжим. — Он пробежал глазами по строчкам, поймал и прижал полированным ногтем нужное место. — Сударыня! Отдельные ваши фантазии мне нравятся. Другие ямогу принять или нет. Но несусветность, касающуюся меня лично, понимать отказываюсь категорически! Почему это у вас два Тургенева?! Не кажется ли вам, что здесь преступлены границы разумного?!

Любовь Яковлевна делала торопливые пометы.

— Вы не могли бы чуть медленней… я не успеваю… как вы сказали: «…несусветность, касающуюся меня лично»… а дальше?!

— «…понимать отказываюсь категорически», — машинально повторил великий писатель. Только сейчас он заметил, что Стечкина фиксирует каждое его слово.

— «…преступлены границы разумного?!»… Так, кажется, вы изволили выразиться? — Любовь Яковлевна дописала.

Иван Сергеевич в полнейшей растерянности поднялся с места.

— Вы что же… прямо сейчас делаете (он посмотрел)… пятнадцатую главу?

— Вчерне я ее закончила, — ответила молодая писательница.

16

— Да, конечно… — восклицал Иван Сергеевич уже на следующий день, прогуливаясь с Любовью Яковлевной по Невскому. Они встретились у библиотеки Черкесова и шли в сторону Адмиралтейства. — Да, конечно… я много думал… читал, что в нас уживаются порой совсем разные люди, но никогда не воспринимал эту мысль буквально. Мне говорили, что я бываю не похожим на самого себя… я считал это заезженной метафорой, не более. Я ведь не наблюдаю собственного лица, не знаю его, только ощущаю себя не одинаково. Временами я чувствую непреодолимую потребность остриться и тешиться, порою, знаю, я до невозможности сух и скучен. По-видимому, внутренние мои состояния первичны, они главенствуют и переменяют меня внешне… Вы раскрыли мне глаза… Боюсь, не справлюсь со своей сутью и далее, но даю слово, что попытаюсь достичь хоть какого-то единообразия.

— Мне кажется, делать этого не следует. — Удовлетворенная тем, что убедила великого собеседника, Любовь Яковлевна ловко увернулась от комка грязи, летевшего из-под колес стремительного экипажа. — Оставайтесь таким, каким вас любят — многогранным и разноплановым…