…Был туман, белесый, клубящийся, и ничего более, если не вглядываться, а просто лежать, лежать на мягком, отдыхая телом и душою, если же немного напрячься — белое марево голубеет, размывается, сквозь него просматриваются силуэты, прослушиваются звуки, пронюхиваются запахи… густой и сладкий дух варенья из ревеня для страдающего запорами Игоря Игоревича, тончайший аромат георгинов, которые никак не пахнут для всех остальных людей, и только она одна различает ни с чем не сравнимый щемяще-ностальгический odeur ранней осени… прекрасное на редкость сочетается с отвратным — из кухни тянет подгоревшим салом, примешивается пороховая вонь выщелканных маленьким Яшей пистонов, сын навещает ее, не расставаясь со своими пистолетами… муж, бесцветный и худой, в заржавленных очках, вырастает у постели, рядом верная Дуняша и еще кто-то тучный, с пропахшими карболкой легкими шаловливыми пальцами, они щекотно пробегаются по ней… включается слух, короткий диалог слышит Стечкина, один вопрос, один ответ…

— Скажите, доктор, — с чахоточной нотой в голосе интересуется муж, — она будет жить?

Жирный смешок.

— Жить будет, — квохчет-заливается врач, — а вот рыбу есть — никогда!

14

И вот уже осень.

Настоящая, всамделишная, никакое не предчувствие ее, разлитое в воздухе и вобранное человечьими душами.

Явилась не запылилась, матушка! Крутобокая, налитая, лицо желтое, нос багряный, зубы золотые. Шагает по Расее, кропит дождичком. С хлебами обильными, вещами носильными, соплями противными! Осень-1880! Встречайте, господа!..

А Любовь Яковлевна у себя на Эртелевом, в кабинете-спальне. Бледновата, рука на перевязи, однако худшее позади, жизнь продолжается. Проша печку затопил. Тепло. Маленький Яша стреляет внизу из пистолетов. Бонна кричит, больно ей. Значит, попал. Растет мальчик.

За окнами синеет. Протопал в кованых сапожищах фонарщик, приставил лесенку, зажег фонари.

Мостовая блестит мокрая.

Народец со службы шлепает. Писцы арбуз астраханский умыкнули, впереди себя катят. Будочник им грозит, сейчас задаст канальям звону!

Чистая публика пошла. Коллежские асессоры в драповых пальто с плисовыми воротниками. Столоначальник на беговых проехал, цилиндр на нем новенький, необмятый.

Гусары на лошадях. Усачи, красавцы. Что с того?! Не интересны они вовсе Любови Яковлевне.

Мужик внизу страшный. Борода черная, спутанная, взгляд бешеный. Квас предлагает кухаркам из дубовой бочки. С весны торчит под окнами или с начала лета, не уходит. Патент имеет, видите ли…

А это кто же? Прямо в дом направляются. Никак гости?!

Звонят внизу.

Дуняша услышала, дверь распахнула, барыне докладывает:

— Тыр фур мыр, мыр фур тыр!

Никак не научится, вертихвостка, нормально слова выговаривать.

— Проси в диванную! — велит горничной барыня и, наскоро подрумянившись, направляется к пришедшим.

Любовь Яковлевна знает теперь, как зовут тех, кто спас ее в происшествии на море. Все же голова еще ватная, и не мешает повторить.

Значит, так.

Изломанный бесфамильный студент — Игнатий Иоахимович Гриневицкий.

Плоская золотушная девушка — Софья Львовна Перовская.

Любовь Яковлевна входит в продолговатую комнату, уставленную длинными кожаными диванами. Вернее, это один нескончаемый диван, опоясывающий все четыре стены и обрывающийся только на дверном проеме.

Хозяйка дома обнимается с золотушной Перовской, обменивается рукопожатиями с изломанным Гриневицким.

Она так благодарна своим спасителям, она никогда не забудет того, что они сделали, она рада, что они нашли время навестить ее.

Полно, полно, на их месте так поступил бы каждый, они очень рады, что она поправилась и отменно выглядит.

Сами они смотрятся неважно. Лица бледны, под глазами круги. У Софьи Львовны — синие, у Игнатия Иоахимовича — зеленые. Оба неспокойны, какое-то общее чувство снедает их — женским мудрым взглядом отмечает хозяйка дома, что это вовсе не любовь.

Гости принесли ананас.

Гриневицкий, вынув из-за пазухи нож, чистит плод и нарезает его кубиками. Стечкина распоряжается насчет шампанского. Шипучая живительная влага разливается в три широких приземистых бокала. Серебряными щипчиками Любовь Яковлевна погружает кубики в каждую из пенящихся капелек. Обряд завершен. Блюдо готово.

Ананас в шампанском — десерт, тосты здесь неуместны.

Кивнув друг другу, все поднимают бокалы за толстенькие хрустальные ножки. Дамы, не разжимая губ, цедят игристую влагу, незаметно выпускают газы носом, ложечками цепляют по кубику и медленно прожевывают каждый. Мужчина проглатывает жидкость залпом, вываливает в рот закуску и перемалывает все сразу.

— Действительно, как мило, что вы зашли! — еще раз произносит Любовь Яковлевна, приготовляясь к предстоящему неведомому разговору.

— Чудно, что вы поправились! — повторяет в ответ Перовская.