Читаем Крёстный сын полностью

Не желая мучиться сомнениями, Правитель осуществил задуманное в ближайший вечер. Стемнело, и он не боялся быть увиденным. Боязнью высоты глава государства не страдал (ему хватало и клаустрофобии), так что, выйдя на каменный карниз, он сделал несколько шагов вдоль стены и оказался рядом с нужным окном. По случаю теплой погоды рама была приоткрыта, но разглядеть что-либо мешали плотно сдвинутые занавеси. Из комнаты доносились голоса. Правитель приказал себе оставаться спокойным и подобрался как можно ближе. Да, так и есть, один голос принадлежит женщине, но его ли дочери? Он вслушивался и не узнавал. Голос казался похожим, но таких теплых интонаций он в нем никогда не замечал. Другим, конечно же, был его крестник. Слова разобрать почти не удавалось, но повторенное несколько раз на протяжении разговора имя "Энджи" настораживало. Вполне допустимое сокращение для имени его ангелоподобной дочери. Нужно исхитриться и заглянуть в комнату. Оконная решетка снизу почти наполовину заросла плющом, поэтому Правитель пригнулся и, не рискуя быть увиденным из башни, держась за прутья, устроился у окна. Он хотел уже осторожно протянуть руку и чуть раздвинуть занавеси, но это сделал за него слабый ветерок.

Картина, представшая пред взором Правителя, привела его в бешенство. За столом сидели и ужинали его дочь и крестник. Судя по их виду и непринужденной болтовне, они далеко не в первый раз проводили время таким образом. Трапеза подходила к концу, и они не столько ели, сколько разговаривали и глядели друг на друга. Ярость застилала глаза Правителя, но он с удивлением заметил, каким счастьем светятся лица молодых людей. "Не удивительно, что я не узнал ее голос", -- пронеслось у него в голове, -- "она мурлычет и смотрит на него, как кошка. А этот дурак так и тает!" Далее последовала нецензурная лексика.

Тем временем ужин был окончен. Евангелина быстро убрала со стола, Филип поймал ее за руку, притянул к себе и стал целовать, раздевая. Она с видимым удовольствием подчинилась и принялась стаскивать с него рубашку. Их ласки становились все более откровенными. Наконец девушка оказалась полностью обнаженной, тогда молодой человек приподнял ее и посадил на стол. Она засмеялась и что-то сказала, но Правитель совершенно не желал вслушиваться в слова. Любовники снова стали целоваться. Ив, не теряя времени, расстегнула штаны Филипа, и оттуда восстал его огромный член. "Неужели она сможет...? " -- мелькнуло в голове у Правителя, но он тут же получил ответ на свой вопрос. Судя по тому, как свободно парень задвигал бедрами, она смогла. Больше Правитель был не в силах выносить это зрелище. "Говорили, даже девкам он не мог засунуть целиком, а моя дочь... ", -- подумал он, но тут же велел себе прекратить. Он с трудом стал перемещаться к окну пустой комнаты, стараясь отключить сознание от страстных стонов Евангелины. Вскоре он благополучно слез с подоконника.

Правителя душила невероятная, слепая ярость. Больше всего ему сейчас хотелось ворваться в башню, стащить Филипа со своей дочери, надавать по морде, а потом придушить на глазах у этой девки. Но он потому и стал главой государства, что никогда не поддавался эмоциям, сдержался и на этот раз. "Как они спелись, эти голубки!" -- думал он. -- "С каких пор они меня дурачат? Всегда смотрят такими чистыми глазами, что один, что другая. Если б я сам не увидел, никогда бы не поверил!" С водоворотом таких мыслей в голове он, умудряясь внешне оставаться совершенно спокойным, открыл дверь, вышел из комнаты, запер ее снаружи и отправился к себе. По дороге он постарался успокоиться и внутренне, дабы иметь возможность выработать план действий.

Правитель не мог заснуть всю ночь, зато к утру у него сложилась довольно четкая и приемлемая схема действий. Да, он был невероятно зол и на дочь, за то, что та посмела ослушаться и столь ловко провела его, и на крестника, который так обманул его доверие. Ему очень хотелось наказать обоих как можно более жестоко. Не один раз в голове проносились мысли вроде: "Отправить бы девчонку в бордель, раз ей так нравится трахаться", или: "Жеребца нужно было сразу сделать мерином." Но он отлично понимал: подобные действия строго караются законом, который сам глава государства ставил превыше всего. "Не стоит падать в грязь, где уже барахтаются эти оба", -- думал Правитель. Повесить Филипа теперь было гораздо сложнее, чем в начале. Требовался суд, а объяснять, почему Жеребец полгода жил во дворце и общался с главой государства почти каждый день, не хотелось. И, наконец, Правитель успел привязаться к крестнику и, как бы ни был зол на него сейчас, зная свой вспыльчивый характер, чувствовал: гнев поутихнет, и он может пожалеть об опрометчивом решении.