Циклоп вздрогнул и открыл глаза. Тяжелое ледяное предчувствие скатилось от сердца вниз и ухнуло в пол. Он с беспокойством оглянулся на детскую кроватку. Вадим безмятежно спал, высвободив ручонки из пеленок и причмокивая во сне.

Николай Давыдович встал из-за стола, за которым уже трижды за эту проклятую ночь пытался задремать, подошел к кроватке и поднес к губам малыша выпавшую пустышку. Тот жадно ухватил ее ртом и зачмокал сильнее, отчего крохотный смешной подбородок с ямочкой заходил ходуном.

Циклоп еще некоторое время с умилением наблюдал за спящим ребенком, потом подошел к окну, осторожно раздвинул занавески и уставился в лишенную очертаний глыбу встающего дня.

Ему показалось, что свет исходит не сверху, а снизу. Словно земля отдавала обратно впитанную когда-то энергию небесных светил.

Вдруг он почувствовал, как подоконник скользнул под его рукой вниз, будто уворачиваясь от ненужных прикосновений, а свет в окне стремительно исполосовал небо на сотни сверкающих нитей, собрался в клубок и плюнул ему в лицо горячими осколками битого стекла.

Циклоп упал навзничь, закрыв руками глаза и почему-то увлекая за собой секретер.

Еще не понимая, что происходит, он попытался высвободиться из-под груды разбитой мебели, как тут же увидел летящую в него настольную лампу. Циклоп вскинул руки, извиваясь на полу в мучительных конвульсиях, и с трудом перевернулся на живот. На секунду все затихло. Было слышно, как звонко капает кровь, превращаясь в огромную лужу прямо перед носом Николая Давыдовича. И вдруг среди этой страшной тишины пронзительно заплакал Вадим. Циклоп поджал колени и, с трудом оттолкнувшись руками от пола, попробовал встать. Лицо горело огнем, а глаза заливала липкая пелена. На четвереньках он добрался до детской кроватки и, ухватившись за край, поднялся в полный рост. Вадим метался на серой от пыли подушке и надрывался от крика.

Циклоп быстро соображал, что делать дальше.

Глава 11

Этим страшным ташкентским землетрясением 1966 года была окончательно разрушена судьба Бориса Григорьева.

Он очнулся на пропахшей лекарствами и скорбью кровати в уже знакомой комнате с зарешеченными окнами, прохладным полом и пустым граненым стаканом на столе. Через минуту он вспомнил слово в слово тяжелый и невероятный рассказ Николая Давыдовича про оставленные здесь книги и страхи, про медицинский диагноз на листе бумаги, и со стоном закрыл глаза.

Для него потянулась череда нескончаемых и безликих дней и ночей в этой крохотной комнате с белыми занавесками и застывшей, как краска на стенах, тишиной.