Читаем Крепость (ЛП) полностью

Там она наверно также лежит на жалкой, соединенной заклепками из стальной ленты койке, как я и наверное на такой же простыне. Мы зашли далеко, уже пора признать это: Симона в камере, я — в каморке казармы. Меня обуревает такая горькая жалость, что я готов зарыдать. Глухой стук в черепе снова усиливается. В размалывающийся, вращающийся шум в голове врываются щелкающие удары. Невольно открываю глаза, чтобы успокоиться — хотя бы наполовину! Но терплю полное фиаско. Когда-то я слышал о человеке, который постоянно жаловался на глухое ворчание и шум в голове, и ни один врач не мог ему помочь, и он терпеливо переходил от одного врача к другому. В конце концов, не выдержав этой пытки, он застрелился. Застрелился: В нашем сообществе это происходит удивительно редко. В целом конечно странно, что все так долго участвуют во всем этом действе, терпят муки и страдания, пока, наконец, не поймут, что пора положить уже всему конец — и безо всякого факельного шествия, десятков взрывов и калипатронов на животе и кислородной маски на морде, совершенно просто, одним простым нажатием указательного пальца на спусковой крючок — и… БАБАХ!

Вот блин, а! Мне следовало бы съездить в город! Надо это продумать!

А пока переключусь-ка на другое!

Проститутка в костюме зебры тогда, в L’Hippocampe, не была, клянусь Богом, невинным дитятей. Кроме того, она буквально впечаталась в меня.

Кувыркаться с зеброй в кровати — это было для меня что-то новенькое. Яркие светлые полосы, покрывавшие все ее нежное тело, получались от поперечных разрезов в закрытых ставнях-жалюзях и яркого белого света, лившегося в окно от фонаря в переулке, перед отелем…

А жара стояла, помню, еще хуже, чем сегодня, и когда мы ложились друг на друга, то почти приклеивались от сильного пота…

Я тогда, скажу честно, не смог похвастать особыми успехами, полагаю как раз из-за жары. Но зебра была удивительно тактичной. Я еще и сейчас слышу ее голосок: «Tu te sens mieux?»

Во сне в моей голове царит один сплошной, гигантский, блестящий фейерверк: китайские огненные летающие фонарики, фонтаны алмазов, золотой дождь, серебряно-жемчужные метеоры, блестящие звезды, золотые кометы — и между ними снова и снова хлопки и треск световых бомб того вида, которыми пиротехники обычно открывают свое представление.

Моя койка ходит вверх и вниз, up and down: В крови все еще бьется ритм моря.

La Pallice — 2 ДЕНЬ Утром вижу нашего инжмеха идущего со странно пустым лицом. Брови насуплены. Вчера он проспорил кучу денег, поясняет мне.

— О чем шла речь?

— Как слово «сигнал» делится на слоги.

Я теряю дар речи от изумления.

— Сигнал или сигнал, — объясняет инжмех.

Охренеть! Пристально вглядываюсь в инжмеха. Ну и видок у него! Под глазами глубокие фиолетовые тени, круги, выглядящие как макияж куртизанки.

— Была довольно длинная ночь? — спрашиваю мягко.

— Это точно! Казалось, глаза из орбит вылезут!

Таким я еще не знал инжмеха. Может он все еще не отошел от разгульной ночи?

— Радуйтесь тому, что Вы еще имеете с собой Ваш член… — начинаю я.

— Не понял?

— А Вы что, не знали? Здесь шлюхи прячутся вместе с Maquis под одной крышей и отрезают члены — таким же парням как Вы, прямо посреди сношения, а затем…

— Бррр! — передергивает плечами наш инжмех и демонстративно дергается, словно от сильного отвращения.

— Командира видели? — спрашиваю, когда он, кажется, наполовину снова становится нормальным.

— No, Sir! Он еще не вставал.

На первую половину этого дня у меня уже есть полная программа: Достать карту улиц. Но прежде всего, раздобыть транспорт и бензин. Разжиться продовольствием — на всякий случай, на несколько дней. Также разжиться боеприпасами для автомата и пистолетов. И, возможно, у них здесь есть каптерка, где я смогу раздобыть свежее нижнее белье… И в этот момент ко мне подбегает вестовой и сообщает, что меня требуют в Административный блок. Меня вызывает адъютант.

— Командир Флотилии уже вернулся? — спрашиваю вестового.

— Никак нет, господин лейтенант. Он часто остается на два-три дня вне Флотилии.

— Здорово!

— Что Вы имеете в виду, господин лейтенант?

— Неплохо он устроился.

— Пожалуй, можно и так сказать, господин лейтенант.

* * *

Адъютант заставляет ждать себя. Говорю себе: Недолго осталось призраку нацизма. Так какого черта я еще трепыхаюсь? Все просто: Уход в отставку мне пока не светит. Сдаться и сложить на груди руки — мне тоже не по нраву! А где мой дар предвидения? Отсутствует.

Но в этот момент внутренний голос просыпается во мне, и начинает мучить меня: В какую щель ты хочешь смотаться, когда все это предприятие рухнет и наступит полный крах…?

Входит адъютант и усаживается таким образом, что мне виден лишь один его профиль за письменным столом.

Ах, что за вид: щеголеватый и напомаженный морской офицер! Бог мой, как же мне справиться с этим упрямым козлом? Тоже начать выпендриваться? Или просто ждать, когда меня проинформируют — всем видом показывая свою преданность? Я уже и думать не мог, что у меня будет возможность снова натолкнуться на адъютанта, еще более тупого, и очевидно, еще более толстокожего, чем адъютант Старика.