Читаем Крепость полностью

- No, Sir! Идем дальше, к Бункеру!

- Здесь через верх, а затем по другой стороне?

- Точно! Здесь же должен где-то быть этот проклятый телефон. Не могли же они всех «Отпра-вить в почетную отставку»?!

Вполне может быть, говорю про себя.

Вся гавань лежит, словно вымерла: Призрачно все.

Бункер никак не хочет приближаться. Ошибся ли наш слабонервный, что это были только 100 метров? Неужели он забыл, насколько расстояния в портах вводят в заблуждение и что можно иногда стереть ноги до самой задницы, если хочешь перейти с одной стороны шлюза на другую?

В голове, словно мельничное колесо поворачивается: Командиру следовало бы послать на поиски телефона либо Первого помощника либо Номер 1, да и еще пару человек, кроме того. Удаляться так далеко от лодки – это против всех правил. Но командир словно ослеп от ярости.

Пот струится у меня по всему телу, потому что приходится быть предельно внимательным, чтобы не споткнуться и не запутаться в тросах и обрывках канатов, словно слепому. Несколько минут движусь как пьяный, и меня не покидает чувство, что эту гавань придумал сам господин Потемкин. Яркое солнце, пожалуй, тоже виновно в этом. Брови невольно сводятся вместе, так сильно слепит солнце в глаза.

С зенитной батареи нас должны были уже давно заприметить в свои бинокли. Наверное, спрашивают себя, что это за фигуры там приближаются к ним – одетые как бродяги.

Так быстро, как хотелось бы, мы едва ли продвинемся: Значит, соскочить с лодки и прыгнуть в машину – вот что мне надо было сделать в первую очередь.

Иначе мне не удастся уклониться от традиционных торжеств возвращения подлодки: Как наяву возникает картина распределения медалей и сопутствующий ей шум, праздник прибытия, пьянка с серебрянопогонниками, большое факельное шествие с последующим братанием в каком-либо самом лучшем заведении в La Rochelle: Все сведется к этому.

Не хандри – дуй вперед!

Честно говоря, в La Rochelle я ориентируюсь с трудом.

Помню отель с роскошной ванной, что назывался «У морского конька». По-французски я то-же должен был бы знать его. Трудное слово. Редкое. Бывшее тогда в употреблении только в La Rochelle. Эх, увидеть бы мне тот рекламный щит!

И только подумал об этом, как перед глазами тут же вижу его: «; l’Hippocampe». Там у меня была огромная кровать, на которой можно было валяться и вдоль и поперек, как пожелаешь. Воспоминания о том, как я тогда утешался на ней с проституткой, одетой в тенях и свете слов-но зебра – нахлынули на меня.

Внезапно вопреки всякому смыслу возникает образ аккуратной уборной. Белая седушка, фарфор или керамика под задом – это было то еще благо! Такая же седушка как в Италии, на которой в чаше унитаза каллиграфически было написано богато отделанное название «Niagara».

Несбыточная мечта! Высраться наконец-то, в полном душевном покое – и совершенно без всякой общественности! При открытом окне и в насыщенном свежим воздухом «кабинете» – мечты-мечты!

Хорошо, что здесь, несмотря на жару, дует легкий ветерок.

От нас должно быть страшно воняет, так страшно, что мы не можем появиться среди людей. Запах, пропитавший наши тела, скорее всего вовсе не напоминает приятный аромат. Уборная и ванна, а затем мы можем двигаться дальше!

Но лучше пока не думать об этом. Теперь нам не нужно ничего, кроме телефона... ничего, а лишь сраный телефон!

Мы тащимся куда-то вдаль, как будто бы все, что мы оставили за спиной не существует.

Несколько рабочих, встречающихся по пути, в грязном рванье, бывшем когда-то одеждой, ед-ва одаряют нас взглядом. А с какой стати они должны смотреть на нас? То, что мы прибыли непосредственно из ада, этого по нашему виду никто не может определить: Мы имеем головы на плечах и все члены наших тел находятся на определенном им природой месте. Мы двигаем ногами и руками. Мы совершенно нормально функционируем. Во всяком случае, можно было бы удивиться этому командиру: Грязный как черт, температурный блеск в глазах, кожа да кости на лице, задница в потертых брюках хэбэ – бродящее чучело в пятнистой, прежде белой командирской фуражке, сверху.