Читаем Крепче брони полностью

И только Луханин до войны несколько лет просидел в тюрьме. Попав под влияние окружавших его дурных людей, он занимался воровством, потом принял участие во взломе денежного ящика в банке, избил милиционера. В конце концов был пойман. Вернулся из тюрьмы перед началом войны и добровольно изъявил желание пойти на фронт.

С первых дней войны он был на фронте. Увидев чудовищные преступления гитлеровцев, Лаврентий возненавидел фашистов и сражался геройски. В короткий срок дослужился до звания старшины.

Не раз он ходил во вражеский тыл, доставал ценные сведения, крепко разил врагов из своего автомата. Как-то, вспоминая свое прошлое, он с горечью сказал:

— Плохо вел себя, очень плохо. Но я возмещу Родине за доверие, которое она мне оказала.

Свое слово он держал. Автоматчики с уважением относились к нему, как бывалому воину, очень внимательно прислушивались к его советам.

Вот и на высоте, в неслыханной схватке, он проявил себя геройски, истребил много фашистов и в числе первых во взводе уничтожил вражеский танк.

…После короткого затишья молчание в окопах было прервано. Люди стали рассуждать о том, что они сделали. Постепенно собрались все в одном, самом глубоком окопе.

— Ну, что хлопцы, повоевали? — первым нарушил молчание Андрей Рудых. — Чего носы повесили? Или недовольны чем? Или невесело вам?

— Было дело под Полтавой, — проговорил еще кто-то.

— Не под Полтавой, а под Россошкой, — поправил Кондрат Титов.

— Скажу по совести, ребята, первый танк я поджег со страха, — признался Василий Матющенко. — Как увидел, сколько танков идет, подумал: «Ну, конец!» Когда вы приняли решение не отступать, а принять бой, показалось, что, наверное, я один такой трусливый, и решил держаться как все.

— А ты, Вася, почаще так трусь, как в этом бою. У тебя неплохо получается, — заметил Виктор Мезенцев.

— Это что, — вмешался в разговор Михаил Толкачев. — А моего земляка Павла страх даже вылечил.

— Ну зачем так говоришь? — запротестовал Павел.

— Верно, верно, — настаивал Толкачев. — До боя у него живот болел. Как начался бой, гляжу, Назаренко поднялся и винтовку схватил, стрелять начал. Куда болезнь девалась?

— Да не от страха я начал стрелять, — обиделся Назаренко.

— Верю, верю, Павлушка. Я пошутил, — уже серьезно сказал Толкачев.

— А хоть и от страха! Что ж тут такого! — вступил в разговор стоявший рядом наблюдатель Семен Калита. — Парень он молодой. Помирать-то кому охота. Вот, помню, до войны сочинение Макаренко читал. Что писал? Что храбрый не тот, кто не боится, а тот, кто умеет свою трусость победить. И верно писал. А вы думаете, я не боялся? Вот побожусь, если хотите. И в тайге, когда ходил на медведя, тоже боялся. Ну, конечно, тайгу нельзя сравнивать с фронтом. Тут дело серьезнее. И никому не поверю, кто говорит, что в бою не было страха. Но страх страху рознь. Как понимаю, одного страх ведет к мысли, что он должен сделать, чтобы преодолеть его. Так вот со мной случилось. А другого страх ведет в кусты…

— Правильно говоришь, Семен, — поддержал друга Кондрат Титов. — Тут надо так сказать: если бы мы струсили и побежали — конец бы нам был. Конечно, поначалу страха все набрались немало, а потом все же собрались с духом, опомнились, пошли на риск. А он, вишь, как обернулся? Живы все остались.

— Когда ехал на фронт, все думал, как буду воевать, — вмешался в разговор Николай Власкин. — Вот, скажем, насчет танков. Рассказывали ребята в вагоне, что они давят людей беспощадно. Знамо, фашист есть фашист. Все вопросы командиру задавал о том, как бороться с танками. Ребята меня даже профессором прозвали. Проведет командир беседу и спрашивает: «Вопросы есть?» Тут ребята шушукаются, толкают меня в плечо: «Давай, профессор Власкин». Ну, я задавал вопросы, не стеснялся. Однажды прямо спросил, как уберечься от танков, самолетов, снарядов и мин. А командир мне в ответ: «Береги лопату». Признаться, лопату я не любил. Про себя думал: «На кой черт она мне нужна, только тяжесть лишняя». А пришлось все же полюбить ее. Разве не верно, что глубокие окопы спасли нас. Из своего глубокого, окопа я и танк поджег. Лопатой спасался от пуль. Выглянешь из окопа, наблюдая, поставишь ее наискосок у лица, пули дзинь, дзинь — и отлетают. Из своего окопа я шестерых гитлеровцев уложил. Большое дело — лопата. Прав был командир, что совет мне такой дал.

— Николай правильно говорит, — поддержал Власкина его тезка Пьяночкин. — Я тоже не любил лопату, но здесь она очень здорово меня выручила.

Беседа, неожиданно развязанная коммунистом Андреем Рудых с простых слов, помогла людям излить свою душу, высказаться после пережитого во время боя, оценить свое поведение.

— Ну а теперь, друзья, — сказал Рудых, — давайте подведем итог того, что каждый сделал в бою. Вот мне в содружестве с Башмаковым удалось уничтожить один танк. Кроме того, истребил трех танкистов.

Разговор оживился.

Каждый стал отчитываться перед товарищами, выяснилось, что разведчики вывели из строя полтора десятка машин, автоматчики — восемь.