Читаем Красный полностью

Ох, какие же это были ряды. Да им позавидовал бы любой клипмейкер группы Пинк Флойд. Знаете, что убивает личность? Равноправие. Оказавшись в равноправных рядах, ты рискуешь лишиться индивидуальности.

Я видел, как эти псевдоличности, облаченные в одинаковые одеяния, синхронно горланили одни и те же песни, изо дня в день. Они кричали о голоде, о сне, об оставленном доме. Еда – вот, что было их мечтой. Мягкая кровать была ценнее воды для путника, заплутавшего в пустыне. Они были как один молоды, и лишь у единиц пробивалась седина. У тех единиц, которые буквально держали за яйца эти стройные ряды исхудавших и немощных пикселей многодюймового монитора.

Нас приводили сюда для того, чтобы разрушить и слепить нечто новое. Но это новое так же создавалось эпохами. Формула, проверенная временем, лишь в одном случае на миллион давала сбой, но этого было достаточно для окончательного утверждения. Одна зелень, сломанная и разрушенная на корню, сделанная из стройных многогранных кубов, но превращенная в обтекаемые и податливые любому толчку шары. И я был этим шаром. Любой седоватый юнец так и норовил загнать меня в лузу, что, впрочем, довольно часто получалось. Поначалу. По истечению недель почти каждый из шаров изнашивался и приобретал шероховатости, преднамеренно начиная тормозить. Тормозил и я. О, где же ты была весь этот адский год?

Из рядов я вырвался оголтелым и ни к чему не приспособленным шариком, бледным, легким, пустым, и, сука, невероятно тупым.

Скажите, кто знает старика Кубрика? Непревзойденный мастер, законодатель современного кинематографа. А кто помнит Алекса из его фильма Заводной Апельсин? Думаете, я был таким же, как он? Поклонником ультранасилия, главарь банды и баламут? Смейтесь в голос, господа. Этот тупой и полый шар вместо моей головы вмещал в себя литры воды, воспламеняющейся от одного дыхания, движения спутывались и мои ноги, словно из дерьма слепленные, зигзагом уносили в то место, которое я гордо называл домом. Каждый раз так происходило со мной.

Ты берешь стакан, ребра которого от донышка расходятся в стороны к небу, а он полон. И ты думаешь: «Черт! Наполовину полон, или же наполовину пуст?» Только идиот будет задаваться этим вопросом, пристально разглядывая стенки пустого стеклянного стакана, в котором буквально мгновение назад был виски. Или коньяк. Или коньяк и виски с колой. Это не важно.

Теперь в твоих руках земля. Точнее, в одной руке, а второй рукой ты отчаянно пытаешься схватить что-нибудь более устойчивое, чем ты сам, и плачешь, плачешь как мелкая девчонка, обхватившая свои колени в истерическом припадке, ревешь как драная портовая шлюха во время прибытия авианосца после годового круиза. Еще немного, и твой живот сковывает жар и весь плач через глотку вырывается наружу. Ты хотел оставить след в истории? Нет, ты достоин лишь оставить след на этой земле, которую хватал и едва ли не пытался целовать в приступе рвоты. И вот в этот момент, когда я поднял глаза, полные слез и бурлящего спирта, я сквозь размытые линзы увидел тебя. Ты стояла за деревом и аккурат выглядывала из-за него. Я почему-то знал, что ты наблюдала за мной очень долгое время, присматривала, берегла, и, может, просто ждала подходящего момента. Долго же ты этот момент ждала, должен признать.

До нашей встречи прошли годы, я помню этот день. В памяти всплывает первое фото – дверь моей комнаты, сплошь утыканная мелкими гвоздями, как в напоминание о том, что не стоит злиться попусту. Второе фото – я вижу, как дверь подается мне навстречу, и я вижу знакомые пальцы. Меня словно отбрасывает назад во времени, к тем студенческим годам, но теперь я жду эти пальцы в своих волосах, но в локонах моих друзей и знакомых. Третий снимок позволяет мне увидеть тебя полностью. Ты впервые надела белое прозрачное платье.

Я видел, как ты дышишь, видел эту дрожь на твоих губах. Ты скучала. Я тоже скучал… Ту ночь мы полностью посвятили друг другу, наслаждаясь моментами в полной мере, и я никогда так прежде не творил, как в эту встречу. А что же теперь?

Теперь я каждое утро вижу тебя и чувствую твое тепло на кончиках пальцев, даже когда не касаюсь твоей кожи. Ты то исчезаешь, то появляешься, позволяя проникнуть в тебя без остатка. И мне кажется, что ты постоянно рядом со мной. Может, оно так и есть.

Прошли годы, и ты теперь не шепчешь мне о жестокости, ты не кричишь и не смеешься. Ты олицетворяешь спокойствие, достойное ленивца, заснувшего от воздействия травки. Я просто вижу тебя всякий раз, когда ты куришь со мной, но стоит мне потушить сигарету, и ты словно таешь вместе с этим дымом, растекаясь негой в воздухе. И на ум приходит фраза, сказанная однажды тобой во время одной из тех бессонных ночей, наполненных красками. «Человек не видит мира в полной мере. Зачастую он просто этого не хочет. Реже он просто боится. И точно ни разу в своей жизни он не сделает это, когда ему кто-то предоставит шанс», – сказала ты, безмолвно исчезая под утро и смешиваясь с голосами машин разросшегося и умирающего мегаполиса.