Читаем Крадущие совесть полностью

«Ушла я от него, хоть и очень любила, – откровенно делится Анна Васильевна. – Решила: пусть, как хочет. И, наверное, зря. Сейчас он совсем опустился. Увидела его недавно, и у самой на душе горько стало: как же мы легко со своей любовью подчас расстаемся! Неужто ничего не может сделать она, которая во все века всемогущей считалась? Наверное, и мы, женщины, виноваты в том, что теряем друзей, в час беды не все делаем, чтобы помочь оступившимся. Ведь одной руганью много ли сделаешь?..»

Читал я письмо Анны Васильевны и вспоминал другую историю, которая имела самое прямое отношение ко второму письму. Но о нем – в конце рассказа.

…Лошадь, тащившая воз березняка по льду реки, запорошенному поземкой, неожиданно провалилась задними ногами. Пытаясь выбраться из полыньи, она резко вскинулась, окрошила кромку и оказалась в воде. Сопротивляясь течению, которое тянуло ее под лед, испуганная лошаденка в отчаянии била передними ногами, увеличивая полынью вокруг себя, втягивая в нее и воз с дровами, и Сашеньку Морозову, сидевшую на нем. Оцепенев от страха, та не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

Пашка Пилатов кубарем скатился с речной кручи, прыгнув на передок саней, вырвал топор, воткнутый в березовую плаху, и несколькими сильными ударами перерубил санные оглобли. Лошадь, освободившаяся от груза, легко выбралась на лед, а сани с дровами теченьем прибило к краю полыньи.

Потом Павел и Александра вместе вытаскивали на лед дрова, сани, делали новые оглобли и отогревались в избушке перевозчика Игната.

Пашка, вместе с родителями уехавший из той деревни, где жила Сашенька, еще в раннем детстве и работавший теперь в локомотивном депо слесарем, часто наезжал в родные края. Здесь у него жили дед и бабка – старики добрые и хлебосольные. И, конечно друзья-сверстники. При встрече они шумно обнимались, наскоро «соображали» и навеселе ходили потом с гармошкой по сельским улицам. В кителе из черного шевиота Пашка был всегда в центре внимания деревенских девушек, которые женской душой своей чувствовали, что за его ухарством кроется характер мягкий и нежный. Выпивает? Так что же – в гости приехал. Резковат? Рисуется малость, но это пройдет.

Вечером того памятного дня Пилатов впервые за все свои приезды к старикам пришел в сельский клуб совершенно трезвым. «Из-за меня», – почувствовала Сашенька, и сердце ее затрепетало от страха и гордости. Около двенадцати ночи, когда она шла к дому задворками, он догнал ее…

А наутро, когда дед с бабкой садились завтракать, внук посмотрел на стариков цыганскими глазами и бухнул:

– А я женюсь!

Дед, не обращая внимания на слова внука, подвинул тарелку и взялся за ложку. Но Пашка, сказав «ерундовину», не расхохотался довольный, как бывало раньше, – ловко, мол, разыграл, – а уставился выжидательно глазами на деда. И тот не вытерпел:

– Невеста-то где?

– А вон у поленницы стоит.

Дед с бабкой – к окну. И правда: у поленницы во дворе девчонка лет семнадцати. Бабка охнула, засуетилась:

– Чего ж на улице морозишь – зови!

Город, в который Сашеньке пришлось переехать к мужу, походил на деревню, только очень большую. Те же деревянные домики, неширокие улицы. Правда, не было той тишины. Ее здесь все время тревожили сиплые гудки локомотивов. Не могла она привыкнуть и к другому: постоянным гостям в доме. Вернее, не к гостям, гости – хорошо, а к выпивкам, которыми сопровождались посещения товарищей Павлика. Вначале она успокаивала себя тем, что люди приходят поздравить их. Без выпивки тут вроде и неудобно. Но вот прошел со дня свадьбы не один месяц, а гулянки не прекращались.

Зиму Сашенька не работала. Павлик все не мог найти для нее подходящего места. Оставаясь одна, она под грустные напевы проводов телефонной станции, что стояла рядом с их домом, предавалась горько-нежным размышлениям о муже. Ласковый, с каким-то извиняющимся видом, он уходил по утрам на работу. Это были часы трезвости. Шумный, кичливый возвращался вечером. Это говорил в нем хмель.

– Паша, ну как же так можно, – выговаривала она ему на следующее утро.

Павел с лицом страдальца объяснял:

– Сашенька, друга встретил, он и предложил…Как тут откажешься? А потом я угостил. Иначе ведь скажут: скуп.

Шло время. Встречи с друзьями не прекращались. И перешел Павел незаметно для себя ту черту, за которой угощают пьющие друг друга уже не из благодарности, ложной, конечно, а для того, чтобы прикрыть свое пристрастие к выпивке.

Как-то весной отправили Павла в командировку. В дни одиночества притупились неприятные воспоминания о пьянстве. В памяти вставал веселый и бравый говорун, нежный и ласковый Павлик.

За городом разлилась речонка. Над ней целыми днями кружили чайки. Их пиликающие голоса доносились до дома. Приправленные звуками и запахами весеннего ветра, они будили в душе необъяснимые чувства. Это говорила любовь, не высказанная за время нескладного житья с Павлом.