Читаем Козлопеснь полностью

Итак, все здесь присутствующие — люди взрослые и прекрасно понимают, что стоит на кону. Я выступаю не перед кучкой приезжих, только что сошедших с зерновоза и считающих, что Пропилея — это корабль, а Дом Совета — винная лавка. Вы знаете, и я знаю, что Демий обвиняет меня потому, что ему нужны мои деньги, Аристофан свидетельствует против меня отчасти из-за того, что он неблагодарный козел, а отчасти из бессильного ужаса перед Демием, а все остальные свидетели наняты за драхму каждому сегодня и по два бушеля фиг потом. Вы знаете также, что вы собираетесь признать меня виновным, поскольку после Сицилии жаждете крови, а Демосфен с Никием погибли до того, как вы успели до них дотянуться. Всем, присутствующие здесь сегодня, за исключением рыжего во втором ряду сзади, недостаточно порядочного, чтобы перестать жевать, пока я защищаю собственную жизнь, известно, что единственной моей надеждой выпутаться из передряги является исключительно блестящая речь, которая позволила бы вам отпустить меня, чтобы выказать себя людьми высокой культуры и незаурядного интеллекта. После этого вы бы схватили какого-нибудь бедолагу, неспособного связать пару слов или отпустить удачную остроту, и удовлетворили бы жажду крови за его счет. Это то, что мы называем демократией, мужи Афин.

Демократия — это волчья стая, лишенная постоянного вожака. Когда вокруг довольно овец, все хорошо, и волки не устают хвастаться друг перед другом, как чудесно работает их волчья демократическая система, и чтобы вознаградить себя за это, принимают законы, позволяющие, например, поспать лишний час в новолуние. Но когда все овцы оказываются съедены, а пастухи объединяются, чтобы выгнать волков из их логовищ, и идут на них с собаками и сетями, волки набрасываются на своих собратьев и пожирают самых жирных и самых слабых. Затем они обнаруживают, что их волчья демократия — не совсем такова, как им представлялось; таинственное Целое, о котором говорил нам Демий, по-прежнему присутствует, но это Целое состоит из волков, чей час еще не пробил. Голод усиливается, конечно, равно как и демократические процессы. Демократические процессы могут продолжаться прямо до того момента, когда волков останется всего три, чтобы двое смогли переголосовать третьего и съесть его. Когда их остается всего два, наступает олигархия.

Все это было бы весьма похвально, если бы демократические процессы давали вам хоть что-нибудь помимо возможности удовлетворить извращенную тягу к человеческой крови. Но образ волка, видите ли, работает ровно до того мгновения, когда мы понимаем, что на самом-то деле вы не поедаете свои жертвы — убийства не приносят вам совершенно никакой выгоды. Наживаются на них только люди вроде присутствующего здесь Демия, которым за доносительство причитается их законная доля. Вы, конечно, скажете: Эвполид, ты, как обычно, ошибаешься. Все твое состояние — значительное состояние — будет конфисковано и перейдет в общественную собственность. Мы тебя откормили, а теперь убьем. Я отвечу: с точки зрения чистой арифметики вы, безусловно, правы. Стоимость этого суда — дайте-ка прикинуть, пятьсот один присяжный, три обола на каждого — чуть-чуть не дотягивает до двухсот пятидесяти одной драхмы. Общественная казна получит с моего дела куда больше, даже с учетом доли Демия. В качестве метода наполнения государственного бюджета портовые сборы на фоне юридических убийств выглядят убого, как трехногая табуретка.

Но что заставляет вас думать, что вам достанется хоть что-то из этих средств? Если бы мое богатство разделили поровну, по столько-то драхм на человека, я бы согласился, что это честно и справедливо. Но никто не будет его делить; все уйдет на войну, на общественные сооружения, оплату посольств и наемников — они расточаться одним из сотен способов, которые сообщества вроде вашего используют, чтобы тратить ничейные деньги. Могу я спросить, какая вам от этого выгода? Не напрягайтесь, я сам вам скажу. Никакой. Вы не получите этих денег и Афины их не получат. А что это за сущность, которую мы зовем Афинами? И это я вам скажу. Это гигантское недоразумение, неизменное и существующее в слепой надежде, что однажды оно само себя пожрет.

Появилось оно вот как. Когда-то давным-давно, когда мир был юн, судопроизводство еще не изобрели и люди были вынуждены зарабатывать себе на жизнь трудом, трое пастухов собирались там, где теперь располагается агора. Там росло фиговое дерево, и они укрывались под его ветвями от солнечных лучей. Но в один прекрасный день дерево засохло, и пастухи, привыкшие собираться под ним, нагромоздили кучу камней и обломков дерева, чтобы по-прежнему иметь защиту от солнца.