Когда же мы говорим об этом неописуемом преступнике, который приложил все силы, чтобы нанести городу максимально возможный ущерб, нетрудно решить, что послужит к наибольшей выгоде Афин. Но я хотел сказать не об этом. Меня беспокоит, что этот человек комедиограф — и хороший комедиограф, позвольте добавить — своими остротами и зрелищными хорами многим из вас он доставил немало приятных минут; и некоторые могут сказать себе: Эвполид совершил преступление и будет наказан; мои коллеги-присяжные позаботятся об этом. Но в конце концов голосование тайное; никто не узнает, в какую урну я бросил свой камешек. Проголосую-ка я за его оправдание — все-таки он написал «Марику». Это можно посчитать невинной проказой, и без сомнения многие из вас прямо сейчас собираются именно так и поступить. Подумайте еще раз. При демократии виновны и достойны наказания не только те, кто совершает преступление, кто сговаривается с ними, помогает и поддерживает их — те, кто готовы простить их по личным мотивам, виноваты не меньше. Демократия строится на консенсусе и крепка единством — а посему мы не можем позволить себе такую роскошь, как личные мотивы. Если бы я сидел среди присяжных, а на скамье подсудимых сидел мой собственный отец, виновный в преступлении против Афин, я бы голосовал против него несмотря на всех Фурий преисподней. Жизнь в демократическом государстве — тяжкая ноша; каждый из нас или соответствует форме, или отбрасывается, как нечто бесполезное и опасное. Снова скажу: всякий, кто проголосует за оправдание, будет виновен не меньше самого преступника. Поэтому голосуйте — а я уверен, что именно так вы и поступите — за приговор и смертную казнь; только так мы, как город, сможем очиститься от кощунственных миазмов, распространяемых этим человеком.

Едва он замолчал, часы издали прощальный плеск и в суде воцарилась совершенная тишина. Жаль, я не способен нарисовать здесь довольные лица присяжных. Это была хорошая речь, лучший образчик старой школы, сдобренный крупинками новых веяний, и она была оценена по заслугам. Люди поворачивались друг к другу и обменивались удовлетворенными кивками, я почти ожидал, что присяжные вот-вот поднимутся с мест, будто хор, и запоют анапесты. Но даже если бы я молился Зевсу, Дионису и Пану, богу пастухов и замешательства, и они ответили бы на мои молитвы, я бы не дождался более подходящей моим целям речи. Она идеально вписывалась в мой план, и требовала внести совсем небольшие изменения в подготовленное выступление, которое я носил в уме, как женщина на восьмом месяце беременности носит плод. Едва глашатай выкликнул мое имя, призывая меня подняться и произнести свою речь, бремя страха скатилось с моих плеч, и я почувствовал себя человеком, дотащившим корзину оливок до городского рынка. Я встал, подождал, пока наполнят часы, и начал говорить.

ТРИНАДЦАТЬ

— За всю свою жизнь, — сказал я, — ни от одной речи я не получал удовольствия, сравнимого с тем, которое доставила мне речь Демия. В ней было все. Она обладала структурой, темпом, стилем и разнообразием; не хватало только пары рабов, ходящих по рядам и раздающим бесплатный фундук. Едва исчерпав одну тему, он переключался на следующую, но вы не замечали этого — столь искусно совершался этот переход. Слова, казалось, текли, как горный поток во время таяния снегов. В сущности, мне остается только признать — его речь так хороша, что я не решусь отвечать на нее; это было бы святотатством большим, чем то, в котором меня обвиняют. Я даже не стану пытаться. Ни слова о речи Демия.

Но я не собираюсь лишать вас развлечения. Три обола — недостаточная плата за сидение на этих холодных, твердых скамьях в течение целого дня, особенно для вас, стариков, и вы имеете полное право на отдых. Поэтому я кратко выскажусь в свою защиту, а оставшееся время заполню анекдотами, а может, и спою что-нибудь.