Читаем Козлопеснь полностью

И тут речи Демия следовало бы закончиться; получился бы превосходный финал, который, возможно, стоил бы мне жизни. Но вышло так, что Демий говорил чуть быстрее, чем надо, и добрался до заготовленного конца гораздо раньше, чем собирался. И едва он кончил говорить, водяные часы издали характерный звук — нечто вроде оглушительной отрыжки, как будто намекая присяжным, что этот оратор не слишком-то высоко их ставит — Демий понял, что у него возникла небольшая проблема. Видите ли, в те дни считалось признаком ораторского искусства умение израсходовать отведенное время без остатка и произнести последний слог ровно в тот момент, когда последняя капля воды падает в чашу; соответственно, человек, который заканчивал слишком рано, считался плохим оратором, то есть — лжецом. Благодаря своему обширному судебному опыту, Демий по одному шуму часов мог оценить, сколько ему осталось, и теперь он принялся импровизировать, пытаясь заполнить лишнее время. Называя это импровизацией, я немного преувеличиваю — описанная проблема знакома всем практикующим ораторам, и у них наготове всегда есть небольшие фрагменты длительностью в пинту, или в полторы пинты, или сколько уж там времени в данном конкретном случае осталось. Им приходится постоянно обновлять запас, чтобы присяжные, упаси боги, не поняли, что они уже слышали что-то подобное, и не начали швыряться оливковыми косточками, но в целом эти коды имеют традиционную форму и наполнение; ораторов часто оценивают по «когносенти» — качеству этих формальных фрагментов. Считается, что не стоит судить об мастерстве оратора по собственно речам, ибо одному может достаться трудное дело, а другому, напротив, совершенно очевидное, и этот последний окажется в незаслуженно выигрышном положении. Но кода — более или менее стандартный элемент, и оценивается отчасти по содержанию и представлению и отчасти по тому, насколько искусно выступающему удастся связать его с текущим делом.

Итак, Демий на долю секунды смешался и приступил к коде. Сказал он следующее.

— Осталось сказать только одно, мужи Афин; рискуя сообщить вам то, что вы и сами прекрасно знаете, я все же напомню, почему именно это преступление столь ужасно, и почему оно так настоятельно взывает об отмщении. Это преступление — преступление против Города, а любое преступление против Города в противоположность преступлению против отдельного гражданина, является атакой против самой демократии. Демократия — это объединение людей, более всего напоминающее брак, с тем лишь отличием, что все его участники равны. При демократии ни один гражданин не имеет власти над другими, потому что власть имеет только Государство. При демократии каждый мужчина свободен, ибо он сознательно подчиняет себя общему благу, которое мы зовем Государством. Когда же один гражданин противопоставляет себя целому, как активно, совершив преступление против Государства, так и пассивно, просто демонстрируя некую инакость, он утрачивает привилегию называться частью этого Государства. Он утрачивает свое предназначение, свои функции и цель существования. Он становится все равно что мертвым. Поэтому изгнание столь страшная кара — многие считают ее ужаснее смертной казни. Такой человек подобен отрубленной руке — кровь совместного существования больше не струится через отсеченную конечность, и она становится не более чем куском мяса, брошенным псам. Мы, афиняне, живущие в единственной в мире истинной демократии, поистине являемся десятью тысячью тел с единой душой.

И когда один из нас отделяет себя от целого, то не только наносит себе непоправимый ущерб, но и оскорбляет нас всех, и потому заслуживает самого сурового наказания. Он оскорбляет наше единство, он, так сказать, вытаскивает камень из афинских стен, угрожая обрушить все здание. Когда человек прекращает быть во всех отношениях афинянином, ему не может быть позволено жить в Афинах — или вообще жить. Если человек начинает расти в неверном направлении, следует подрезать его как можно скорее, прежде чем он обовьет и запутает окружающих. Это необходимо, поскольку демократия строится на консенсусе.