Хиро слабо верил, что его доброта дарует ему вечное достоинство, как заявлял Сукэ, но синоби нравилось видеть старика счастливым. У Хиро при этом был отличный повод покупать сакэ, но еще лучший повод, чтобы самому не пить.

Наполнив чашку Сукэ в седьмой раз и жестом показав Гиндзиро принести еще бутылку, Хиро спросил:

– Казу давно видел?

– Не так уж и давно. – Сукэ покачал в руках чашку, осушил ее одним глотком и поставил на пол, чтобы заново наполнить. Хиро опорожнил бутылку.

Сукэ вздохнул и с тревогой посмотрел в сторону барной стойки, словно сомневаясь, что Гиндзиро принесет им еще сакэ. Только после того, как прибыла вторая бутылка и наполнились чашки, монах, казалось, вспомнил, что Хиро задал ему вопрос.

– Не сегодня. Вчера он купил мне чашечку сакэ.

Зная монаха, это скорее всего была бутылка.

– Казу хороший человек, – сказал Сукэ. – Хоть и не такой хороший как ты, Хиро. Да благословит тебя Амида Будда.

Как только слова вылетели из его рта, к магазинчику сакэ подошел самурай. Он был одет в дороге черное кимоно с гербом сёгуна, а его мечи стоили больше, чем большинство владельцев магазинчиков зарабатывали за год. Его волосы были собраны в идеальный пучок. Смазанные маслом, они сияли, словно лунный свет на глади ночного озера. Узкое лицо самурая и его черные миндалевидные глаза останавливали женщин на улице, но выражали лишь смирение, которое было нехарактерно для двадцатилетнего молодого человека. Его осторожные движения и доброжелательное поведение располагали к себе. Люди доверяли ему и не считали его угрозой.

Большинство, по крайней мере.

Хиро же был не настолько глуп.

Глава 21

Самурай достал катану, забрался в магазинчик и отдал меч хозяину. Вернувшись от стойки с чашкой и бутылкой сакэ, он заметил Хиро в обществе монаха. На лице молодого человека появилась улыбка. Он изящно поклонился.

– Хиро, – сказал он с акцентом, привнесенным обществом сёгуна и императорским двором. – Что привело тебя к Гиндзиро? Сбежал с проповеди своего чужеземного священника?

Хиро улыбнулся, услышав его идеальную манеру речи. Казу же, пока учил подобное произношение, только и делал что жаловался. Однако много лет спустя уже никто не догадался бы, что вежливый молодой человек вырос в диком районе Ига.

– Ему нужно молиться и за кого-то, кроме тебя, Казу, – с усмешкой возразил Хиро.

Казу рассмеялся и уселся между Хиро и монахом. Он огляделся, пока устраивался поудобнее. Самурай открыл было рот, чтобы задать вопрос, но Хиро его опередил:

– Я не видел ее.

На лице Казу появилось разочарование. И Хиро знал, в чем причина. Казу приглянулась дочь Гиндзиро, Томико, которая иногда по ночам помогала отцу.

Самураи не роднились с торговцами, но это правило вряд ли могло обуздать нрав Казу. Хотя Хиро и не сомневался, что молодой человек не станет поддаваться эмоциям, он делал все, чтобы помешать его возможному краху.

– Тебе это прекрасно известно, – сказал Хиро.

– Мы здесь одни, – протестующе ответил Казу, не понимая, почему Хиро против. Он поднял с пола пустую бутылку и демонстративно ею потряс. – Завтра Сукэ ничего не вспомнит.

– Вашу щедрость я запомню навсегда, – невнятно пробормотал Сукэ, наливая себе из бутылки Казу. – Тысяча благословений Амида на ваш дом.

Он осушил чашу и хитро улыбнулся, глядя на Казу поверх нее.

– Видишь? – сказал Казу.

Гиндзиро принес третью бутылку сакэ для Хиро и тарелку с маринованными овощами. Когда монах потянулся за редисом, торговец отодвинул тарелку и поставил ее между самураями вне досягаемости Сукэ. Прежде чем вернуться за прилавок, он глянул на Хиро, словно предупреждая того, чтобы он не смел кормить монаха.

С умоляющим выражением лица Сукэ перевел взгляд с самурая на еду. Когда Хиро пододвинул тарелку в направлении монаха, на лице Сукэ снова появилась пьяная ухмылка. Овощи исчезли меньше, чем за две минуты, следом за большинством выпивки из бутылки Хиро.

Казу покачал головой:

– Он пьет слишком много сакэ.

– Когда это ты обзавелся совестью?

Казу опустил голову и одарил Хиро опытным взглядом.

– Если ты хочешь, чтобы он здесь пил, тебе придется позаботиться о его благополучии.

Хиро кивнул, соглашаясь с наказанием, и обратился к Сукэ:

– Ты сегодня ел рис?

– Рис? – На рясу Сукэ посыпался маринованный редис. Казу отклонился, чтобы на него ничего не попало. Монах решительно покачал головой: – Не сегодня.

Хиро поймал взгляд Гиндзиро, сложил руки наподобие миски и произнес слово «рис».

Гиндзиро отрицательно покачал головой, но когда Хиро вытащил две серебряные монеты, торговец вздохнул и исчез на занавеской, отделявшей лавку от жилых помещений и сакэварни за ними.

Хиро отпил сакэ из своей чашки, которая была все еще наполовину полной с того момента, как он налил в нее из первой бутылки. Ферментированный рис был сладким, но обжигал горло, словно яд. Мало что было для Хиро более неприятным, чем необходимость притворяться, что ему нравится сакэ.