Читаем Королева полностью

Не знаю, благодаря каким способностям он получил место в Тайном совете, зато хорошо понимаю, за какие таланты ему поручили вести допросы подозреваемых: люди коченели от одного его присутствия, а сам он быстрее молнии ловил и записывал малейший вздох допрашиваемого, малейшую оговорку — и истолковывал их так, как это было нужно. Я попятилась. Меня подтолкнули вперед. Я опасалась — даже была уверена, — что меня ведут на пытку. Меня искалечат на всю жизнь. Я не смогу этого вынести и признаюсь в чем угодно.

Прямо перед нами высилась церковь Святого Петра-в-оковах — очень удачное название для такого места. Там, под плитами пола, покоилось ныне тело Анны Болейн — в старом деревянном ящике из-под стрел, потому что никому и в голову не пришло побеспокоиться о том, чтобы приготовить ей гроб. Церковь стояла как раз напротив того места, где, по другую сторону лужайки, сейчас седой от инея, раньше был эшафот с плахой.

У меня перед глазами снова промелькнул меч, отделивший голову Анны от туловища, и я снова почувствовала во рту горький привкус. Хотя в начале своей службы при дворе я оказывала Анне услуги лишь время от времени, я все же чувствовала, что нас связывали незримые узы, ибо она нуждалась во мне и почтила своим доверием, через меня передала перстень своей дочери и даже благополучие Елизаветы вверила моим заботам. Приказав Кромвелю привезти меня к ней в Тауэр, Анна потребовала от него клятвы, что я повсюду стану следовать за Елизаветой — по крайней мере, до совершеннолетия принцессы. Давно уже не было на свете ни Анны, ни Кромвеля, но желание Анны Болейн совпало с моим собственным стремлением уберечь и защитить юную принцессу. Я чувствовала, что Анна так близка мне, потому что я заменила Елизавете утраченную мать. Да, пусть Анна Болейн дала Елизавете жизнь, зато я дала ей свою любовь.

Должно быть, по этой причине образ Анны упорно преследовал меня в самых глубоких снах. Иной раз я была не в силах уснуть из-за тревог, что подведу ее, а когда засыпала, она говорила со мной — страстно, отчаянно, как и в ту минуту, когда крепко прижала меня к себе на прощание, тут же, в Тауэре, в своих тюремных покоях. Тогда я дала клятву всегда быть хорошей наставницей и добрым другом ее дочери.

Но что же теперь с нами будет? Обвинят ли мою любушку те, кто ее допрашивает, бросят ли ее в темницу? А вдруг и мне предстоит разделить судьбу Анны — там же, где погибла она? Ибо настала моя очередь испытать на себе все ужасы Тауэра, бежать от которых я была бессильна даже во сне.

Пусть Анна и умерла уже более двенадцати лет тому назад, она снова явилась мне минувшей ночью. Она вошла в мою камеру и взмолилась: «Прошу, защити мое дитя! У нее волосы красные, цвета моей крови, мученически пролитой за нее, видишь? — И она коснулась своей шеи, а потом с мольбой протянула ко мне покрасневшие от крови руки. — Не виновна, я ведь ни в чем не виновна. Я с эшафота восхваляла короля, а надо было бы его проклясть… все, все только ради того, чтобы он не причинил зла Елизавете. Невиновна… Скажи им, что ты невиновна, и Елизавета тоже… защити мою девочку…»

Я затрясла головой, прогоняя видение, даже сейчас не дававшее мне покоя. Голова слегка кружилась, я будто плыла, едва касаясь земли ногами.

Мы вошли в Белую башню, стоявшую в самом центре крепости, потом спустились по узенькой винтовой лестнице вниз, в подземелье под древней часовней. Тут я задохнулась от ужаса, когда передо мной распахнули маленькую скрипучую дверцу крошечной зловонной каморки, в которой царил совершенный мрак. Я ждала, что меня сейчас втолкнут туда, и инстинктивно наклонила голову, чтобы не удариться.

— Мы зовем эту камеру, — загремел у меня за спиной голос лорд-смотрителя, — «передышкой»; она такая крошечная, что никому не удается ни стать в полный рост, ни сесть; к тому же в ней темно, как в аду, что находится еще ниже. И так легко оказаться навеки забытым здесь…

Его слова поразили меня в самое сердце. Ведь больше всего другого в жизни, еще задолго до того, как я продала душу Кромвелю, согласившись служить при дворе, до того как началась моя служба у великолепных и страшных Тюдоров, я боялась, что пропаду в безвестности. Я жила в дартмурской глуши, где всей душой хотела бы сейчас оказаться снова. В ее туманах так легко скрыться от чужих глаз, а удаленность от городов, безлюдье и сказочные призраки — ничто, в сравнении с тем ужасом, который явился мне теперь.

В голове моей зазвучали уже не жалобные призывы Анны Болейн, а тот напев, который был мне памятен с детских лет: «Девон, о Девон, в дожди ли, в беду, встречи с тобой всем сердцем я жду». Неужто я начинаю сходить с ума?