Читаем Контакт полностью

В заключении, представленном президенту по данному поводу, указывалось, что нет никаких свидетельств, подтверждавших участие русских в диверсии. Напротив, имея равное представительство со Штатами в экипаже, русские скорее заинтересованы в американской Машине. «Если ваша технология соответствует уровню три, — пояснял директор Центрального разведывательного управления, — а ваш потенциальный противник опережает вас и находится на уровне четыре и с небес на вас валится техника пятнадцатого уровня, вы будете просто торжествовать, получив доступ к достижениям и ресурсам бывшего соперника». Сторонников другой версии в американском правительстве почти не нашлось, и президент неоднократно делала публичные заявления о том, что Советы тут ни при чем, но устоявшаяся привычка отмирала с трудом.

— Никакая кучка безумцев и заговорщиков, никакая тайная организация не заставят человечество отказаться от осуществления поставленной исторической цели, — заверяла президент.

Но на практике достичь консенсуса в масштабах страны теперь было гораздо труднее. Диверсия дала новую жизнь прежним предубеждениям против Машины, как разумным, так и дурацким. Но русские могли первыми закончить свою Машину — это соображение только и поддерживало существование американского проекта.

Жена Драмлина хотела, чтобы похороны мужа остались семейным делом, но и в данном случае ее благим намерениям не суждено было осуществиться. Физики, дельтапланеристы, правительственные чиновники, аквалангисты, радиоастрономы, ныряльщики, аквапланеристы, все мировое сообщество исследователей внеземного разума стремились присутствовать на похоронах. Некоторое время даже думали, что придется прибегнуть к услугам Нью-Йоркского кафедрального собора Иоанна Евангелиста — в стране не нашлось другого храма нужной величины. Но жена Драмлина одержала небольшую победу, и всю траурную церемонию совершили под открытым небом родной Мизулы в штате Монтана. Власти согласились, поскольку это упрощало работу служб безопасности.

Хотя Валериан не избежал серьезных травм и врач рекомендовал ему не посещать похорон, тем не менее он произнес свой панегирик, сидя в кресле-каталке. Гений Драмлина, по словам Валериана, особенно проявлялся в том, что покойный умел задавать вопросы. К проблемам ПВЦ он подходил критически, но ведь скептицизм — сердце науки. И едва стало понятно, что наконец со звезд получено Послание, Драмлин обратился к его исследованию с рвением и пылом истинного ученого.

Заместитель министра обороны, Майкл Китц, от имени президента подчеркнул личные достоинства покойного: душевную теплоту, заботу о людях, блестящий интеллект и выдающиеся атлетические способности. И если бы не трагическая и подлая диверсия, Драмлин вошел бы в историю в качестве первого американца, отправившегося к звездам.

Элли предупредила дер Хиира, чтобы ее не включали в список выступающих. И никаких интервью, разве что несколько фотографий — необходимость этого она понимала. Она просто не верила, что сумеет сказать все правильно, хотя и умела выступать перед большой аудиторией, ведь столько лет она делала доклады и о ПВЦ, и об «Аргусе», а потом о Послании и Машине. Но сейчас было иначе. Все это следовало еще пережить.

Ей было ясно, что Драмлин погиб, спасая ее жизнь. Он успел заметить неладное раньше других, и рефлексы спортсмена позволили ему оттолкнуть Элли назад за стойку, едва он заметил падающую на них сверху эрбиевую деталь массой в несколько сотен килограммов.

Дер Хиир, которому она рассказала о своем предположении, возразил:

— Ну, знаешь, скорее всего Драмлин хотел спасти собственную шкуру, а ты просто оказалась у него на пути. — В голосе Кена явно слышалась преднамеренная неблагодарность. — Или же, — продолжил дер Хиир, ощутив ее недовольство, — возможно, Драмлина подбросило в воздух, когда эрбиевая деталь ударила о помост.

Но Элли была абсолютно уверена. Она же видела все собственными глазами. Драмлин хотел спасти ее жизнь. И спас. За исключением нескольких царапин, Элли не получила практически никаких повреждений. Прикрытому стенкой Валериану обрушившаяся перегородка переломила обе ноги. Ей повезло и в остальном: она даже не потеряла сознания.

Но первая ее мысль — едва она поняла, что произошло, — была не скорбь о своем учителе, Дэвиде Драмлине, раздавленном у нее на глазах, не удивление, не благодарность — ведь Драмлин отдал за нее жизнь, — и не беспокойство о недостроенной Машине. Колоссальным звоном в голове отдавались слова: «Теперь лечу я, теперь им придется послать меня, больше некого, я лечу!».