Читаем Коммунизм полностью

Человек примется, наконец, всерьез гармонизировать себя самого… Он захочет овладеть полубессознательными, а затем и бессознательными процессами в собственном организме: дыханием, кровообращением, пищеварением, оплодотворением — и, в необходимых пределах, подчинит их контролю разума и воли… Человеческий род, застывший homo sapiens, снова поступит в радикальную переработку и станет — под собственными пальцами — объектом сложнейших методов искусственного отбора и психофизической тренировки… Человек поставит себе целью… создать более высокий общественно-биологический тип, если угодно — сверхчеловека… Человек станет несравненно сильнее, умнее, тоньше. Его тело — гармоничнее, движения ритмичнее, голос музыкальнее… Средний человеческий тип поднимется до уровня Аристотеля, Гёте, Маркса. Над этим кряжем будут подниматься новые вершины.

Разве ради такого идеала не стоило пожертвовать жалкими созданиями, населяющими разлагающийся мир? Под таким углом зрения нынешнее человечество — не что иное, как отбросы и отходы обреченного мира, и уничтожение его вовсе не противопоказано.

Беспрецедентное уничтожение человеческих жизней сопровождалось решительным наступлением на свободу слова, что было призвано создать иллюзию полного единства: вместе с уничтожением и заточением тел, отнимались и умы. Сам Ленин не проявлял ни малейшего уважения к взглядам, отличавшимся от его собственных; его первый же декрет после прихода к власти требовал закрытия всех небольшевистских органов печати. Он не был еще в силах осуществить эту меру, но летом 1918 года он закрыл не только все независимые газеты, но и всю непартийную периодическую печать. В 1922 году он учредил центральное учреждение цензуры, получившее название Главлит. Ничто не могло появиться в печати или на сцене без его разрешения.

Тем не менее, в 1920-е годы некоторая интеллектуальная свобода еще допускалась. Ранняя советская цензура, подобно царской, была по своей природе отрицающей, иными словами, она устанавливала, что нельзя печатать, но не пыталась указывать авторам, что им следует писать. В 1930-е годы политика изменилась: цензура стала утверждающей в том смысле, что стала указывать авторам, что и как им следует писать. Вся негативная информация о стране подавлялась — если только властям не требовалось предать гласности какую-то ее часть. Поездки за границу были ограничены и разрешались только официальным лицам, для простых граждан любые контакты с иностранцами были чреваты риском попасть под подозрение в шпионаже. Иностранные газеты, за исключением прокоммунистических, не продавались.

Невообразимое однообразие опустилось на советскую культуру. «Социалистический реализм» стал официальной эстетической доктриной в 1932 году, он требовал, чтобы писатели относились к современности, «как будто ее не существует, и к будущему, как будто оно уже наступило»[22]. Вследствие этого все, что печаталось, ставилось на сцене, снималось или передавалось по радио, никоим образом не отличалось реализмом: это был сюрреализм. Люди приспосабливались к такому положению путем расщепления своего сознания и личности, загоняя себя в шизофреническую ситуацию, при которой на одном уровне они знали правду, но подавляли свое знание и делились им только с членами семьи и друзьями, на другом — притворялись, что верят каждому слову официальной пропаганды. Создавалось напряжение, делавшее жизнь в Советском Союзе трудно выносимой.

И это оставило психическое наследие, пережившее коммунизм. Ложь стала средством выживания, а ото лжи до жульничества только один шаг. Общественная этика, делающая возможным существование гражданского общества, оказалась подорванной, и режим, требовавший от всех жертвовать личным интересом ради общего блага, кончился тем, что все стали думать только о себе, потому что не могли рассчитывать ни на кого другого.