Читаем Коллапс. Гибель Советского Союза полностью

Вечером 19 августа Кабинет министров СССР собрался на чрезвычайное заседание с участием вроде бы пришедшего в себя его председателя. Павлов начал с того, что введение чрезвычайного положения было неизбежным, и вскоре его понесло. ГКЧП, говорил он, предотвратил немедленный арест всего правительства наводнившими Москву боевиками с американским оружием. Министры слушали шефа со смесью ужаса и уныния. Впечатление было, вспоминал Щербаков, что он либо бредит, либо пьян. Взяв слово после Павлова, Щербаков сказал, что «помощь Запада, на которую мы рассчитывали, не придет». Без западных денег и поставок продовольствия, лекарств и жизненно важного технологического оборудования «наступившая цепная реакция приведет к полной остановке экономики». С раннего утра Щербаков занимался подготовкой страны к вероятным западным санкциям и к возможному замораживанию советских активов за границей. Советским торговым представительствам и банкам за рубежом он разослал инструкции о немедленном переводе всех советских денег со счетов в США и Западной Европе в «нейтральные страны». «Я сторонник дисциплины, – говорил он на заседании Кабмина, – но без возврата в 1929 год». Щербаков имел в виду сталинские методы террора против крестьян и предпринимателей^[1029].

Другие заместители Павлова, Виталий Догужиев и Юрий Маслюков, разделяли мнение Щербакова. Союзный договор («после серьезного пересмотра») должен стать необходимым политическим фундаментом для нормального функционирования экономики. Обнаружив, что его собственные аргументы используются против него, Павлов сменил пластинку. Он заверил своих подчиненных, что он тоже за будущий Союзный договор, который ясно очертит права и обязанности центра. «Мы профессионалы, – завершил он свою речь, – и у нас есть собственное понимание, каким должно быть единое экономическое пространство». Заседание закончилось, никакого решения так и не было принято^[1030].

Не входящие в Кабинет министров экономисты еще лучше осознавали обреченность хунты. Егор Гайдар у себя на даче работал над книгой об экономике стран Латинской Америки, когда его жена Маша позвонила в слезах и сообщила, что в Москве танки и что Горбачев отстранен от власти. Первой мыслью Гайдара было, что хунта удержится у власти пять-семь лет, возможно, даже десятилетия, несмотря на западные санкции. Ведь в распоряжении Советского Союза были огромные ресурсы. Но, услышав по радио обращение Янаева, Гайдар изменил прогноз. Ни один человек в новом руководстве не обладал политической волей и экономической программой Дэна Сяопина или генерала Пиночета. В Москве вместе с коллегами Гайдар написал манифест и разослал его всем иностранным информационным агентствам в Москве. Хунта, говорилось в тексте, уничтожает экономику, и единственная надежда для страны – победа Ельцина. В тот же вечер Гайдар и его соратники уничтожили свои партийные билеты^[1031].

Председатель Верховного Совета СССР Анатолий Лукьянов тем временем пытался выиграть время. Утром 20 августа к нему пришли Руслан Хасбулатов, Александр Руцкой и председатель Совета министров РСФСР Иван Силаев со всеобъемлющим предложением: он должен созвать Президиум Верховного Совета СССР и объявить все указы хунты антиконституционными. Также необходимо организовать встречу Горбачева и российского руководства с «участием Янаева». Лукьянов ответил отказом. Он повторил байку о болезни Горбачева и даже заявил, что обладает подтверждающими болезнь медицинскими документами^[1032]. «Одного твоего слова было бы достаточно, чтобы остановить эту аферу», – скажет позднее Горбачев своему бывшему другу. Верно было и обратное: одного слова Лукьянова было бы достаточно, чтобы придать хунте законность. Лукьянов, однако, стремился усидеть на двух стульях. Когда много лет спустя его спросили, чего он ждал, Лукьянов ответил: внеочередного съезда партии в сентябре, который должен был сместить Горбачева с поста генерального секретаря^[1033]. Рисковать он не хотел.