Читаем Колеса полностью

– Вот и я ему все время это говорю. – Барбара уже накрыла мольберт куском материи и выключила свет. Они вернулись в гостиную.

– Барбара хочет сказать, – заметил Бретт, разливая “Дом Периньон” по бокалам, – что я продал душу за чечевичную похлебку. – И, окинув взглядом помещение, добавил:

– А может быть, за такие вот апартаменты…

– Бретт вполне мог бы заниматься и дизайном, и своей живописью, – заметила Барбара, – если бы ему не так чертовски везло в дизайне. А сейчас он занимается живописью лишь урывками, от случая к случаю. И при его таланте это – трагедия.

– Барбара никак не может одного понять, – усмехнулся Бретт, – что создание машины – такое же творчество, как и живопись. Или не может понять того, что автомобили – это мое призвание. – Он вспомнил, что говорил двум студентам всего две-три недели назад: “Вы дышите, едите, спите – автомобили всегда с вами.., просыпаетесь ночью, и первая ваша мысль – об автомобилях… Это все равно что религия”. Но ведь он по-прежнему так считает, да? Возможно, чувства его несколько притупились по сравнению с тем, что он испытывал, когда только приехал в Детройт. Но разве есть человек, у которого острота чувств сохраняется неизменной? Бьюали дни, когда он смотрел на людей, работавших рядом с ним, и удивлялся. И потом, если быть честным, есть ведь и другие причины для того, чтобы автомобили оставались, так сказать, “его призванием”. Имея пятьдесят тысяч в год, можно многое сделать, не говоря уже о том, что ведь ему всего двадцать шесть лет и через каких-нибудь несколько лет он будет получать куда больше. И он как бы между прочим спросил Барбару:

– А ты бы стала заглядывать ко мне и готовить ужин, если бы я жил в мансарде и от меня воняло скипидаром?

Она посмотрела на него в упор:

– Ты знаешь, что да.

Они заговорили о другом, а тем временем Бретт решил, что непременно закончит полотно, к которому не прикасался уже неделю. И объяснялось это просто. Стоило ему заняться живописью, как она целиком поглощала его, а человек может быть поглощен только чем-то одним.

За ужином, столь же вкусным, сколь и ароматным, Бретт подвел беседу к тому, о чем они с Леонардом Уингейтом говорили в баре. Услышав, как безжалостно и жестоко обманывают неквалифицированных рабочих, Барбара была поражена и возмущена еще больше, чем Бретт.

– А кто они, этот инструктор и секретарша, которые присваивали деньги, – белые или черные? – вдруг, к удивлению Бретта, спросила она.

– Разве это так важно? – недоуменно поднял брови Уингейт.

– Не надо притворяться! – воскликнул Бретт. – Вы же отлично знаете, что важно.

– Оба белые, – сухо сказал Уингейт. – Что еще?

– На их месте могли бы оказаться и черные, – задумчиво произнесла Барбара.

– Да, но едва ли. – Уингейт помедлил. – Послушайте, я ведь здесь гость… Бретт махнул рукой.

– Забудем об этом.

На какой-то момент воцарилось молчание, потом седовласый негр сказал:

– Мне хотелось бы кое-что прояснить, хоть я и нахожусь среди друзей. Пусть вас не вводит в заблуждение фасад: добротный английский костюм, диплом об окончании колледжа, пост, который я занимаю. Да, конечно, я образцово-показательный ниггер, из тех, на кого указывают пальцем, когда хотят сказать: “Вот видите, черный человек у нас может достичь больших высот”. Что ж, в отношении меня это так, но таких, как я, совсем немного – просто мой отец мог дать мне хорошее образование, а для черного человека это единственная возможность выбиться в люди. Я и выбился и, как знать, может, еще доберусь до самой вершины и стану одним из директоров компании. Я ведь не такой уж старый и, чего греха таить, не прочь бы стать директором, да и для компании это было бы неплохо. Я твердо знаю одно. Если придется выбирать между мной и белым и если у него не будет особых преимуществ, место достанется мне. Такая уж у меня фортуна, детки. Она ко мне благосклонна, потому что отдел по связи с общественностью, да и другие с превеликой радостью раструбили бы: “Смотрите-ка! У нас в правлении черный!"

Леонард Уингейт отхлебнул кофе, который подала Барбара.

– Так вот, как я уже сказал, учтите: все это лишь фасад. Я по-прежнему принадлежу к своей расе. – Он резким движением поставил чашку на стол. И взгляд его горящих глаз впился в сидевших напротив Бретта и Барбару. – Когда случаются такие вещи, как сегодня, меня охватывает не просто гнев. Я весь киплю, я презираю и ненавижу все белое.

Огонь в глазах его потух. Он снова поднес чашку ко рту, но рука его дрожала.

Помолчав немного, он продолжал: