Читаем Когда я умирала полностью

-- Да нет, -- вступает Вернон, -- она продержится, пока Кеш не кончит. Продержится, пока все не приготовят, пока срок ей не придет. А дороги сейчас такие, что вы ее одним духом домчите.

-- Дождь собирается, -- говорит папа. -- Я невезучий человек. Всю жизнь невезучий. -- Он потирает колени. -- Доктор того и гляди заявится, будь он неладен. Не мог я его раньше известить. Приехал бы назавтра, сказал, что срок подходит, -- она бы ждать не стала. Я ее знаю. Есть повозка, нет повозки -- ждать не стала бы. Только бы она огорчилась, а я ее огорчать не хочу ни за что на свете. Родные ее похоронены в Джефферсоне и ждут ее там, -- понятно, ей будет невтерпеж. Я ей слово дал, что мы с ребятами доставим ее туда без проволочек, лишь бы мулы не подвели, -- пускай не беспокоится. -- Он потирает колени. -- Не люблю нерешенного дела.

-- Да что вам неймется? -- грубо, со злостью говорит Джул. -- И Кеш круглый день у ней под окном пилит и стучит по...

-- Она сама так хотела, -- говорит папа. -- Ни любви, ни жалости к ней у тебя нету. И не было никогда. Мы с ней ни у кого одалживаться не станем. Не одалживались сроду, и ей спокойней спать, когда знает это, знает, что ее родная кровь напилит доски и забьет гвозди. Она всегда за собой убирала.

-- Три доллара ведь, -- я говорю. -- Ну, ехать нам или не ехать? -- Папа потирает колени. -- Завтра к вечеру вернемся.

-- Ну... -- говорит папа. Волосы торчат вбок, он смотрит на равнину и медленно переталкивает табак из-за щеки за щеку.

-- Пошли, -- говорит Джул. Спускается с веранды. Вернон аккуратно сплевывает в пыль.

-- Только чтобы к вечеру, -- говорит папа. -- Я не хочу, чтобы она ждала.

Джул оглянулся и сворачивает за дом. Я иду в прихожую и до самой ее двери слышу голоса. Дом наш немного наклонился под гору, и сквозняк в прихожей дует всегда с подъемом. Бросишь перо у входа, его подхватит, вынесет к потолку, отгонит к черной двери, и там оно попадет в нисходящий ток; то же самое -- с голосами. Войдешь в прихожую, и они будто над головой у тебя, в воздухе говорят.

КОРА

Никогда не видела такой душевности. Он словно чувствовал, что больше ее не увидит, что Анс Бандрен прогонит его от материнского смертного одра и на этом свете им больше не свидеться. Я всегда говорила, что Дарл не такой, как они. Что он один у них пошел в мать, один знает, что такое привязанность. Не чета Джулу, -- а уж кого еще, кажется, так трудно носила, так нежила и баловала и столько терпела от его скандального угрюмого характера, кто еще так изводил ее своим озорством -- на ее бы месте я порола его почем зря. И не пришел к ней попрощаться. Не упустить бы лишние три доллара -- а что мать не поцеловала напоследок, так бог с ней. Бандрен до мозга костей, никого не любит, ни до кого дела нет -- только смотрит, где бы чего урвать, да поменьше утруждаясь. Мистер Талл говорит, что Дарл просил их подождать. Чуть не на коленях, говорит, умолял не отсылать его, когда она в таком состоянии. Куда там -- ведь Ансу с Джулом надо выручить три доллара. Кто знает Анса, ничего другого и ждать не мог, но подумать, что отступится Джул, любимый сын, ради которого она себя забывала столько лет... Меня не обманешь: мистер Талл говорит, что она любила Джула меньше всех, но я-то знаю. Знаю, любила больше всех -- за то же самое, за что терпела Анса Бандрена, хотя его отравить бы стоило, как говорит мистер Талл, -- и нате, из-за трех долларов не поцеловался с матерью напоследок.

А я последние три недели приходила при всякой возможности, да и когда не было ее, приходила, в ущерб своей семье и обязанностям, чтобы хоть кто-нибудь при ней побыл в последние минуты, хоть чье-нибудь знакомое лицо поддержало в ней дух перед лицом Великого Неведомого. Я не жду похвалы за это: я надеюсь, что и ко мне отнесутся так же. Но, слава Богу, это будут лица моих родных и любимых, моя плоть и кровь, потому что посчастливилось

Одинокая женщина, одиноко жила, гордо, не показывала виду, скрывала, что ее только терпят, -- ведь еще тело ее в гробу не остыло, а они уже повезли ее за сорок миль хоронить, презрев волю Божью. Не положили рядом со своими Бандренами.

-- Она сама велела отвезти, -- говорит мистер Талл. -- Хотела лежать со своими родственниками.

-- Так почему живая туда не поехала? -- спрашиваю. -- Никто бы ее не удерживал -- вон и младший у них подрастает, скоро станет бессердечным эгоистом, как остальные.

-- Она сама хотела. Анс при мне говорил.

-- А ты и рад поверить. Похоже на тебя. Да брось.

-- Поверю -- тому, о чем промолчавши, он никакой выгоды от меня не получит.

-- Да брось, -- я сказала. -- Живая она или мертвая, место женщине -- при муже и детях. Придет мой час, захочу я, по-твоему, уехать обратно в Алабаму, брошу тебя с дочерьми -- если я уехала оттуда по своей воле, чтобы делить с тобой радость и горе до самой смерти и после?

-- Ну, люди разные.