Читаем Когда я умирала полностью

-- Будет тебе! -- говорит ей Кора. Повозка затарахтела. -- Бедный парень, -- говорит Кора.

Дождь будет ночью. Как пить дать. Повозка тарахтит -- большая сушь. Но это пройдет у ней. Пройдет.

-- Должна была взять пироги, раз условились, -- говорит Кэт.

АНС

Черт бы взял эту дорогу. Да еще дождь собирается. Прямо вижу его отсюда, вижу, встает позади них стеной, встает между ними и моим твердым обещанием. Делаю, что могу -- когда могу решиться, но черт бы взял этих ребят.

Под самой дверью пролегла, по ней несчастья шляются, и всякое непременно к нам завернет. Стали ее к нам вести, я сказал Адди: не годится жить на дороге, -- а у женщины известно какой ответ: "Так поднимайся, переезжай". Говорю ей: не годится это, потому что Господь сделал дороги для передвижения, почему и положил их лежмя на землю. Что двигаться должно, то Он сделал вдлинь -- ту же дорогу, или телегу, или лошадь, а что на месте быть должно, то Он сделал торчмя -- к примеру, дерево или человека. Не судил Он человеку на дороге жить. -- Ведь что чего раньше, я говорю, дорога или дом? Ты видала ли когда, чтобы Он проложил дорогу возле дома? Никогда не видала, говорю, потому что человек до тех пор не успокоится, пока не поставит дом в таком месте, чтобы из каждой проезжей телеги могли плюнуть ему в дверь, чтобы людям не сиделось, сняться с места хотелось, переехать, -- а Он их сделал для того, чтобы места держались, как дерево или кукуруза. Если бы Он хотел, чтоб человек всегда передвигался и кочевал, разве не положил бы его вдлинь, на брюхо, как змею? Надо думать, положил бы.

Так провели, чтобы несчастье бродячее мимо не прошло, в мою дверь заглянуло, да еще придавили налогом. Деньги плати за то, чтобы Кеш забрал себе в голову плотничать -- а если бы не провели дорогу, он бы плотничать не надумал; чтобы с церквей падал и полгода рукой шевельнуть не мог, а мы с Адди за него отдувались -- да стругай ты дома сколько влезет, коли так надо.

И с Дарлом тоже. Опять его уговаривают. Я работы не боюсь: и себя кормил, и семью, и крыша над головой была; но ведь работника хотят отнять потому только, что в чужие дела не лезет, что глаза земли полны все время. Я им говорю: сначала он был ничего, а глаза полны земли, так ведь и земля тогда на месте стояла; а вот когда дорога подошла и землю продоль повернула, а глаза все равно полны земли, они и начали мне грозить, что заберут, по закону отнимут работника.

И еще деньги плати за это. Она здоровая и крепкая была, поискать такую, -- да все эта дорога. Прилегла только, на своей постели отдохнуть, ничего ни от кого не просит.

-- Захворала, Адди? -- я спросил.

-- Не захворала, -- говорит.

- Полежи, отдохни. Я знаю, что не захворала. Устала просто. Полежи, отдохни.

-- Не захворала, -- говорит. -- Я встану.

-- Лежи себе, -- я говорю, -- отдыхай. Устала просто. Завтра встанешь.

И лежала себе, здоровая и крепкая, поискать такую, да все эта дорога.

-- Я тебя не вызывал, -- говорю. -- Будь свидетелем, что я тебя не вызывал.

-- Не вызывал, -- говорит Пибоди. -- Подтверждаю. Где она?

-- Она прилегла, -- я говорю. -- Приустала она, но...

-- Анс, поди отсюда, -- он сказал. -- Посиди-ка на веранде.

А теперь деньги плати за это, когда во рту ни одного зуба, а еще поднакопить думал, чтобы зубы вставить, чтобы хлеб Господень жевать по-людски, и она здоровая и крепкая -- поискать такую -- до самого последнего дня. За то плати, что три доллара тебе понадобились. За то плати, что ребятам теперь за ними ехать надо. И прямо вижу, как дождь стеной встает между нами, как прет к нам по этой дороге, словно дурной человек, словно не было на земле другого дома, куда ему пролиться.

Слышал я, как люди проклинали свою долю, -- и не зря проклинали, потому что грешные были люди. А я не скажу, что наказан, потому что зла не делал и наказывать меня не за что. Я человек не религиозный. Но душа моя покойна; это я знаю. Всякое делал; но не лучше и не хуже тех, что притворяются праведниками, и знаю, Старый Хозяин порадеет обо мне, как о той малой птице, которая падает. А все-таки тяжело, что человек в нужде терпит столько уязвлений от дороги.

Из-за дома выходит Вардаман, перепачкался как свинья, с ног до головы в крови, а рыба там небось топором раскромсана, а то и просто брошена на землю, чтобы собаки сожрали. Да и ждать ли от мальца другого, чем от его взрослых братьев? Подходит молча, глядит на дом и садится на ступеньку.

-- Ух, -- говорит, -- до чего устал.

-- Поди руки вымой, -- я говорю.

Адди ли не старалась правильно их воспитать, и больших и маленьких? Этого у ней не отнимешь.

-- Кишок и кровищи в ней, что в свинье, -- он говорит. -- А у меня что-то душа ни к чему не лежит, да еще эта погода давит. -- Пап, -- он говорит, -мама еще хуже расхворалась?

-- Поди руки вымой, -- говорю я. Но и приказываю-то словно без души.

ДАРЛ

На этой неделе он был в городе: затылок подстрижен, а белая полоска

-- Джул, -- говорю.

Бежит навстречу дорога между двумя парами мульих ушей и утягивается под повозку, лентой мотается на катушку передних колес.

-- Ты знаешь, что она умирает, Джул?