Читаем Когда я умирала полностью

В хлеву Джул соскакивает на ходу. Конь входит в стойло, Джул за ним. Не оглянувшись, конь пробует лягнуть его, и копыто с пистолетным грохотом ударяет в стену. Джул пинает его в брюхо; конь, оскалясь, поворачивает голову; Джул бьет его по морде кулаком, потом, проскользнув вперед, вскакивает на корыто. Держась за ясли, он опускает голову и смотрит поверх перегородок в дверь. На тропинке никого, отсюда не слышно даже пилы Кеша. Он тянется вверх, торопливо стаскивает охапками сено и наталкивает в ясли.

-- Жри. Ну-ка живее подметай, гад толстопузый, пока не отняли. Сученок мой хороший, -- говорит он.

ДЖУЛ

Все потому, что он торчит под самым окном, пилит, колотит по чертову ящику. У нее на глазах. И каждый вздох ее полон этого стука и ширканья, и все у нее на глазах, а он долбит ей: Видишь? Видишь, какой хороший тебе строю? Я ему сказал, чтобы перешел на другое место. Ты что, ей-богу, вколотить ее туда хочешь? -- говорю. Вот так же раз, когда он был мальчишкой, она сказала: было бы удобрение, я цветы бы посадила, -- а он взял хлебный противень и принес из хлева полный навозу.

И эти теперь расселись, как стервятники. Ждут, обмахиваются. Я сказал: ну что ты стучишь и пилишь, человеку уснуть невозможно, -- а у ней руки на одеяле -- будто выкопал кто два корешка, помыть хотел, да не отмываются. Вижу веер и руку Дюи Дэлл. Дай ей покой, говорю. Стучат, и пилят, и воздух над лицом гоняют, так что усталому человеку вдохнуть некогда, и тесло это чертово знай себе: Щепку долой. Щепку долой. Щепку долой, -- чтобы каждый прохожий на дороге остановился, посмотрел и сказал: какой хороший плотник. Моя бы воля, когда Кеш упал с церкви или когда на отца воз дров свалился и он лежал хворал -- моя бы воля, не было бы такого, чтобы каждая сволочь в округе приходила поглазеть на нее, потому что если есть Бог, то на кой тогда он нужен. Были бы я и она, двое, на горе, и я бы камни катил им в морду, подбирал и бросал с горы, в морду, в зубы, куда попало, ей-богу, пока она не успокоилась бы и не стучало бы чертово тесло: Щепку долой. Щепку долой, и мы успокоимся.

ДАРЛ

Смотрим, как он огибает угол и поднимается по ступенькам. На нас не глядит.

-- Готов? -- спрашивает.

-- Если ты запряг, -- отвечаю. Говорю: -- Погоди.

Стал, смотрит на папу. Вернон сплевывает, не шевелясь. Сплевывает с чинной неторопливостью, прицельно, в рябую пыль под верандой. Папа потирает колени. Глядит куда-то за обрыв, на равнину. Джул посмотрел на него еще немного, потом идет к ведру и снова пьет.

-- Пуще всех не люблю нерешенного дела, -- говорит папа.

-- Это же три доллара, -- говорю я.

Рубашка на горбу у папы выгорела сильнее, чем в других местах. Пота у него на рубашке нет. Ни разу не видел потного пятна у него на рубашке. Ему было двадцать два года, и он заболел оттого, что работал на солнце, а теперь объясняет всем, что, если еще раз вспотеет -- умрет. По-моему, сам в это верит.

-- Но если она отойдет, до того как вернетесь, -- говорит папа, -- ей будет обидно.

Вернон сплевывает в пыль. А дождь к утру пойдет.

-- Она рассчитывала на это, -- говорит папа. -- Она захочет ехать сразу. Я

-- Три доллара нам тогда сильно пригодятся, -- я говорю.

Он глядит на равнину и потирает колени. С тех пор, как у лапы выпали зубы, он будто медленно жует губами, когда опускает голову. Из-за щетины он напоминает лицом старую собаку. Я говорю:

-- Ты поскорей решай, чтобы мы до темноты туда поспели и погрузились.

-- Мама не такая плохая, -- Джул говорит. -- Не болтай, Дарл.

-- В самом деле, -- говорит Вернон. -- Сегодня она больше на себя похожа -за всю неделю такой не была. Когда вы с Джулом вернетесь, она уж сидеть будет.

-- Тебе лучше знать, -- говорит Джул. -- То и дело ходите, смотрите. То ты, то родня твоя.

Вернон смотрит на него. У Джула на румяном лице глаза будто из светлого дерева. Он на голову выше нас всех, всегда был выше. Я им говорю, что поэтому мама его и лупила больше и баловала. Потому что слонялся по дому больше всех. Потому, говорю я, и Джулом {Jewel - драгоценность, сокровище -англ.} назвала.

-- Не болтай, Джул, -- говорит папа, словно и не особенно прислушивался. Он глядит на равнину и потирает колени.

-- Ты можешь одолжить упряжку у Вернона, а мы тебя догоним, -- я говорю. -- Если она нас не дождется.

-- Хватит ерунду-то болтать, -- говорит Джул.

-- Она захочет ехать на своей, -- говорит папа. Он трет колени. -- Пуще всех не люблю.

-- Все потому, что лежит и смотрит, как Кеш стругает чертов... -- говорит Джул. Говорит грубо, со злостью, но самого слова не произносит. Так мальчишка буянит в темноте, распаляет в себе храбрость, и вдруг затих, своего нее шума испугался.

-- Она сама этого хотела -- и на повозке тоже на своей хочет, -- говорит папа. -- Ей покойней будет знать, что он хороший и притом свой. Она всегда была щепетильной женщиной. Сам знаешь.

-- Свой так свой, -- говорит Джул. -- Только кто тебе сказал, что он... -Джул смотрит папе в затылок, и глаза у него будто из светлого дерева.